Что говорить, когда нечего говорить

Не только в мире действий, но также и в мире идей
наше время представляет собой настоящую распродажу.
С. Киркегор, «Страх и трепет»

Андрей ФЕТИСОВ

Стремление к определенности — пожалуй, одно из сильнейших в человеке. Поэтому многие предпочитают отдаваться во власть готовых прописных истин и очевидных идей. Неофит лишается сомнений и почти всегда становится преданным служителем выбранной идеи. Правда, некоторые философы утверждают, что идеи сами выбирают своих служителей.

Не всегда молчание — золото

Жить и действовать «без царя в голове» невозможно. Общество, как и любой человек, всегда сообразуется в своем существовании с некими идеями, идеалами, которые выражаются в чертах национального характера и закрепляются в национальной культуре.

Можно предположить, что социальные реформы и революции возникают от желания лучшей жизни. Но создание лучшей жизни для себя весьма значительно отличается от подглядывания за хорошей, но чужой жизнью. Второе называется завистью, тогда как первое — изменением, реформой своей жизни. Для страны и общества улучшение жизни означает приведение ее в наибольшее соответствие с национальным характером и культурными укладами. Для этого и требуется достаточно определенная идеология, содержащая (среди прочих) ответ на вопрос: «Кто мы?»

Сегодня в России всякий грамотный человек может свободно выбрать для себя идею или сделаться сторонником и последователем какого-либо учения. Мы все, кажется, освободились от идеократии, но следствием этого не должно быть превращение страны в духовную пустыню, а общества — в культурный полигон.

С чего начиналась перестройка? С гласности. Но это был не столько новый лозунг, сколько заплата на старой идеологии, попытка смены принципов пропаганды — единственного способа общения власти и народа. Политика гласности — как этап определенного процесса — удалась, но, вероятно, с несколько иными результатами, нежели предполагали ее начинатели.

Хотя чего другого можно было ожидать? Сознание большинства советских людей к тому времени уже подверглось массированной информационной атаке и уже ветхая идеологическая власть, не успевшая и не сумевшая приспособить к новым условиям пропагандистскую машину, не выдержала этого натиска. Результат — август 1991 года. Он стал, по мнению некоторых политологов, пиком идеологического кризиса, победой антикоммунизма над государственно-партийной идеологией.

Прежняя идеология отрицания продолжает сопровождать и начало экономических реформ. Только теперь у нее появляется утвердительный, но сугубо утилитарный лозунг: «Обогащайся!»

При этом почти никто не обращает внимания на то, что идеология «голодного желудка» идеологией как таковой быть не может. Ведь состояние голода или жажды вызывает всего лишь стремление удовлетворить базисные желания, но не более того. А цели построения рынка, гражданского общества, правового государства — это все не более как задачи жизнеобеспечения. Решение их не потребовало выработки мировоззренческой позиции и нравственного самоопределения ни от «новых начальников», ни от их сторонников среди политиков, чиновников, деловых людей. Реформаторы потому и не озаботились даже элементарной разъяснительной работой и не сочли нужным заручиться общественной поддержкой, что не ставили перед собой и не видели для страны стратегических целей. А такие цели должны быть достойны общества.

Демократические ценности в эпоху перестройки так и остались нерасшифрованными, а значит — не понятыми обществом, которое вместе с государством скоропостижно начало разваливаться, погребая под своими обломками все «нематериальные активы» — человеческие отношения и нравственные принципы. Наши демократы — вчерашние диссиденты и молодые «модернизаторы» из номенклатурных резервистов — не организовали (уже имея властные полномочия) ни одной значительной демократической, т.е. основанной на публичном диалоге, процедуры.

Только в первые годы реформ либеральные журналисты и «говорящие головы» еще как-то пытались придать очевидным фактам, символизирующие перемены, смысл «либеральных ценностей». Однако все сводилось к умилению торгующими на улицах бабульками и рыночными «успехами» бывших научных сотрудников, освоивших «челночный бизнес». Тем самым предлагалась некая люмпенская идеология, если таковая вообще может быть у деклассированных элементов или маргиналов.

Антимиры

Протест против практики реформ и их идеологической стерильности не заставил долго ждать. Противостояние сложилось по двум направлениям. Первое: реальный социализм — либеральный капитализм; второе: культурно-историческое возрождение — интервенция западных ценностей.

Однако идеологический протест против современного российского либерализма, моделирующего социальное устройство по западным образцам, так и не стал мировоззренческим ответом. Ни у одной из групп — патриотических, националистических, коммунистических — не нашлось действительно сущностных оснований для предложения иных представлений о путях развития страны и общества.

Правда, в интеллектуальном плане попытка ответа реформаторам все же состоялась. В 1995 году вышел сборник «Иное», который некоторые его составители и авторы прочили на роль энциклопедии российского самосознания и новых «Вех». Трехтомный сборник статей самим названием противопоставлялся сборнику перестроечных времен «Иного не дано», который можно назвать утопическим манифестом отечественных либералов, образцом их негативной идеологии. Если реформаторский сборник нес идейное единообразие, то «Иное» — это действительно энциклопедия иных, различных мнений, подтверждающих ту правду, что думающие люди и разномыслие в России еще не перевелись.

В политической же жизни приходится наблюдать лишь словесную перепалку, по уровню своему напоминающую соседскую склоку. Поводом для стычек становятся публичные высказывания нынешних политиков по поводу «неправильности» действий и заявлений их противников. В этих столкновениях по-прежнему нельзя углядеть никакой объемлющей концепции или сущностной идеи: все сводится к очернению оппонента, а в последнее время — к поиску негативных сил.

Поиски «врага» — это последняя надежда контридеологии. Создание образа саботажника или противника реформ дает возможность не высказывать собственных мыслей, не предъявлять собственные идеи и мнения о перспективах развития страны и общества.

Сегодня «наши реформаторы» уже оказались на одном уровне со своими противниками — националистами, всюду ищущими русофобов и масонские заговоры. Августовскому кризису 1998 года предшествовали многомесячные попытки найти силу, мешающую реформированию страны. Был изготовлен миф об олигархии (заговор «олигархов»). Потом «врагами дня» сделались шахтеры, перекрывающие дороги, затем — слабосильное правительство. Весьма кстати пришлись и публичные антисемитские высказывания из первых рядов компартийного руководства. Национализм в крайних словесных формах или, тем более, экстремистского характера — крайне привлекательный материал для контридеологии.

Там, за горизонтом

Поскольку речь идет не о политической идеологии, но, прежде всего, об идеологическом оформлении мировоззренческой позиции, то любые формы общественного диалога имеют гораздо большее значение, чем готовые идеологемы. Проблема понимания смысла жизни российским обществом с каждым годом становится все острее. И здесь — еще одно (из главных) недомыслие нынешних политиков. Каждый получивший трибуну или небольшую толику власти ведет себя так, будто он живет в устоявшемся обществе. Но очевидно, что Россия переживает эпоху перемен, а эпоха перемен — это время поступков. И никто из получивших возможность «учить» публично не имеет морального права, если он не осознает общественную ответственность, высказывать «чужие истины» и предлагать готовые рецепты. Их попросту нет.

Отсутствие вразумительных политических идей и программ в России — следствие мировоззренческой немощи. Ведь концепция реформ и их политическое оформление могут быть построены только на основании представлений, значительно более обширных, нежели те, что были использованы демократами-реформаторами: права человека, экономическая свобода и рынок, гражданское общество.

Видимо, таков удел всех, кто пытается в «духе времени» приватизировать (использовать) несобственные мысли. Так, например, «русскую идею» попытались использовать политические антилибералы, ведущие своею родословную от «советской интеллигенции» и «образованщины». Пережившие коммунистический тоталитаризм, «деятели науки и искусства» оказались наследниками тех же болезней, которые критиковались «веховцами» еще в начале века: нигилизм, беспочвенность, псевдорелигиозность, моральная несостоятельность.

Партийный вопрос «С кем вы, мастера культуры?» следовало бы сегодня переиначить: с чем вы?

Плохо понятая, искаженная, а потому для многих связанная исключительно с экономикой или политикой, «либеральная идея» вызвала к жизни своего антипода — «национальную идею». С ней или, точнее говоря, при ее рождении под влиянием многолетнего идеологического однообразия произошла некая мутация. Оказалось, что возражения против «либеральной модели» общественного устройства оказались сформулированы (и стали частью общественного мнения) на языке преподавателей «научного коммунизма». Абсурдное срастание разнородных идей в последнее десятилетие вполне объяснимо: ныне действующие политизированные чиновники и идеологизированные политики получили соответствующую советскую подготовку: пионерия, комсомол, институт, литература, театр, кино — короче говоря, воспитывались на образцах советской культуры, над которой склонились «комиссары в пыльных шлемах».

В результате национальная идеология (или уже мифология?) оказывается выраженной в языке и запечатленной в образах «социалистического реализма». Так, победа в Великой Отечественной войне как совершенно нормальный повод для появления патриотических чувств соотносится не с историей побед русского оружия (в одном ряду с Ледовым побоищем или Куликовской битвой), но представляется как победа советского народа.

Одномерное понимание культурных и политических явлений приводит к своеобразному идейному фанатизму. Он заметен во всем — в интонациях, псевдоаналитической лексике, особенно присущей телевидению. Более того, российское «новое телевидение» унаследовало приемы и методы соцреализма. И совершенно напрасны обиды оппозиционных политиков на останкинскую кухню общественного мнения — пекут, как могут. Самих политиков, действительно, не жалуют — тоже вполне по-советски.

Нынешние общественные деятели уже привыкли действовать экономическими методами (тоже «в духе времени»). Они «приватизируют» некий идеологический штамп и используют его в публичных высказываниях или, как теперь принято говорить, «озвучивают» его. Но ведь эти штампы возникли в другие времена и в иных исторических общностях. Все последние годы происходит перебор подобных идеологем, носящий совершенно не критический и не творческий характер, но более напоминающий попытки сложить из осколков разбитого сервиза хотя бы одну тарелку.

Справедливости ради стоит отметить, что в канун нового века наметился перелом. На фоне домыслов о негативных силах проскальзывают и высказывания идейного характера. Вероятно, многие идеологемы явно израсходовали свой политический ресурс.

Кстати говоря, российские СМИ были приватизированы, но не столько как экономические объекты, а как информационно-идеологическое оружие массового воздействия. А поэтому центральные или общефедеральные СМИ стали пропагандистской машиной различных властных группировок, озабоченных в первую очередь собственными утилитарными интересами, а отнюдь не публикацией и общественным обсуждением идей.

Чем живы будем?

Думается, «Россию, которую мы потеряли», уже не найти никоим образом. Потерянная страна — это другой мир, в который можно войти, только сделав себя своим, начав жить традициями, ценностями и представлениями, свойственными жителям, обществу.

Проблема отсутствия современных общественных идей, а не состряпанных под выборы псевдопрограмм, в России — самая безотлагательная и трудноразрешимая.

Немота вроде бы начинает понемногу проходить — то ли время пришло, то ли понял кое-кто из технократов, что не на пустыре строят. Еще бы понять, что контр-идеология хороша только для разрушения и что свою задачу сегодня она уже выполнила. Теперь время строить. Для созидания же нужна мировоззренческая идея, понятая и принятая народом, обществом. И если всерьез принимать демократический принцип «источник власти — народ», то и «властители умов» (как бы они не назывались — интеллигенцией, интеллектуалами, образованным классом) обязаны сообразовываться с не порушенными еще общественными ценностями и нравственными принципами. А не только объяснять теоретическими построениями архаичность российского общественного сознания или использовать лучшие черты национального характера в качестве инструмента политических технологий.

На сегодняшний день почти никто — ни одна партия, ни один политик, ни один деловой человек, ни президент — не может внятно объяснить, где все мы будем жить завтра, чем заниматься, как относиться к друг другу, а также к тем или иным явлениям современного мира. Да и вопросов таких что-то не слышно.

Многое приходится додумывать и угадывать по делам и действиям — в словах сегодня правды нет. И с сожалением вспоминаешь старую мудрость: «Догад — не бывает богат».

«ОК», №1, январь 1999 г.