Как дрессируют человека.
Заметки о европейской педагогике

Владимир ЛАНЦБЕРГ

В одном из уютных двориков северогерманского города Любека стоит почти симпатичный молодой человек. Молодой, так как от роду ему чуть больше года, а симпатичный «почти», потому что глаза его раньше «работали» консервными банками, а другие части организма — деталями самых различных устройств. Это тот случай, когда человек сделан в некотором роде и палкой, и пальцем, то есть человечьими руками при помощи кувалды и электросварки. Руки принадлежали пятнадцатилетним любекским школьникам, в том числе Кате Ифроимовой, чей отец и привел меня в этот дворик неподалеку от городской стены — знакомить.

Идеи, двигавшие руками Кати и ее друзей, имели, как я догадываюсь, философско-экологический характер, и, глядя на своего нового знакомого, я представил себе нашу планету, где зайцы радостно носятся по лесам с волками наперегонки, реки девственно прозрачны и демонстрируют полный комплект рыбных деликатесов, а в воздухе первой свежести парит вроде бы вымерший архео-птерикс. И только людей что-то не видно, если не считать упомянутого парнишки у развалин городской стены Любека, да одесского, работы Э.Неизвестного, Киндерсюрприза (знаете, выбирается на свет Божий, ломая скорлупу Земли, — лучше бы уж сидел себе тихо!).

Мысли эти начали меня «доставать» еще годом раньше упомянутого знакомства, когда я объехал все Штаты и часть Канады, затем весь Израиль, и вот теперь — Францию, Голландию и Германию. С интересом дикаря наблюдая «правильный», цивилизованный мир, радуясь улыбкам людей, привыкших нести свое достоинство (а кому тяжело — государство поможет), готовых в любую минуту прийти на помощь — объяснить, как пройти на Дерибасовскую (или Брайтон-бич это у них называется, что ли), догнать вас и вручить упавший кошелек, — я не мог понять, откуда у меня в сознании возникло ощущение подвоха. Бродя по сказочным улочкам Марбурга и Трира (братья Гримм лично руководили промышленным и гражданским строительством), я с трудом сдерживал «станиславское» «Не верю!» — непонятно почему...

Проявилось все, как на фотоснимке, сразу — в Восточном Берлине: накопилась критическая масса. Вот мужчина, садящийся в вагон поезда, — при этом женщины, старики и дети разлетаются в стороны. А вот готический собор (лет тыща ему...), густо размалеванный «граффити», а поверх — до боли знакомые (числом, а не значеньем) три буквы. Вагоны метро неописуемой красоты и комфорта — а пластиковые стекла исцарапаны с неандертальским остервенением.

И странная выходит картина: в большинстве своем эти люди милы, добры и улыбчивы, пока сами «в порядке». Но лишь запахнет «экстремалкой», даже простым дефицитом — и несколько последних тысячелетий культурного развития как рукой снимает: зверье зверьем. Один немец из «наших» сказал, мол, здесь такая прорва всяческой полиции и прочей юриспруденции, потому что, не будь их, беспредел был бы почище нашего. Ну, уж и почище! — подумал я. Но нечто подобное повторил другой, а потом третий...

И я снова подумал о воспитании. В свое время, для пущей простоты, вооружился я двумя самопальными терминами — «экология человека» и «экология человечества». Понятно, что так употреблять слово «экология» нехорошо, ну, да я и не показывал их никому, разве что друзьям в разговоре, опять же, для краткости. Что я под ними подразумевал, надеюсь, интуитивно понятно. Поднапрягши ум, все же попробую расшифровать: видимо, речь идет о таких ценностях, типах мышления, моделях поведения и т.п., которые, по крайней мере, не ведут к гибели человека как индивида и человечества как вида. Многие культуры выработали инструкции, которые называются по-разному, а назначение имеют одинаковое. Часть из них у нас на слуху с детства: «не убий», «не укради», «не стой под стрелой»... Народы и конфессии, не вооружившиеся подобными директивами вовремя, скорее всего, вымерли. Поубивали друг друга теми же стрелами.

И вот в Германии спрашиваю у всех подряд: как, мол, тут у вас, ребята, с воспитанием? О, говорят, с воспитанием у нас все о’кей! Навалом его везде, воспитания. С детского сада начиная, каждому детенышу твердят, что все люди — братья, что надо помогать, уступать, любить и, уж тем более, уважать, через дорогу переводить, последним противогазом делиться... И все детские книжки — об этом, все мультики и телепередачи, все проповеди в церкви, а с церковью там, как известно, тоже все о’кей.

Почему же, когда доходит до последнего противогаза, все летит вверх тормашками? — Так ведь инстинкты-то куда девать...

А что ж это тогда за воспитание, которое до первой очереди за спичками? И я понял, что это вовсе не воспитание, а воспитание — вовсе не это. А это — обучение: пойди туда; возьми то; нажми тут; молодец, вот тебе кусочек сахару. И обучение у них отшлифовано до мыслимого совершенства: более понятных картинок, как заправить принтер чернилами, снять презерватив и выиграть в суде дело о наследстве, я нигде не видел. А у нас таких картинок, как правило, и вовсе нет.

Что же до тех, кто знает, как надо, а делает наоборот, — тут откуда ни возьмись зоркий глаз юриспруденции — или штраф, или решетка, или дубинкой по почкам (последнее — в неофициальной обстановке, «без галстуков»). Это уже не обучение и, тем более, не воспитание, но дрессировка.

А что же воспитание? Что это такое? Обученный действует правильно потому, что ему объяснили и он понял. Дрессированный — потому, что помнит о наказании. Боится. Его учитель — страх. Воспитанный иначе действовать не может. Первые два могут, если ситуация прижмет и наказание не грозит, а этот — просто не в состоянии. Один мальчик, воспитанник знакомого инструктора по детскому туризму, говорил, что он не потому подбирает в лесу бумажки и пивные банки, что понимает, что в лесу это не растет и валяться не должно, а потому, что душа протестует. То есть подсознание. И делает он это машинально. Раньше сознательно, а теперь машинально.

Вот, собственно, в чем и проявляется отличие воспитания от всего остального. Воспитанный демонстрирует парадоксальное поведение: в экстремальной ситуации, даже при «наличии отсутствия» угрозы наказания, он совершает действия, казалось бы, противоестественные, противоинстинктивные, но... «экологичные»: спасаясь с тонущего «Титаника», сначала посадит в шлюпку женщин и детей, стариков и больных, а сам — уж как-нибудь. Собственно, эти действия и есть наиболее естественные, если вспомнить, какие человеческие сообщества оказались более живучими перед лицом напастей. Естественные, но неочевидно.

Как же укореняются в сознании «экологичные» модели поведения (а именно их укоренение и служит гарантией того, что модель сработает, когда раздумывать будет некогда)? Каковы механизмы воспитания? Пора, видимо, попытаться дать формулировку этому слову в том его смысле, в каком оно употребляется в данном тексте.

Под воспитанием (нравственным, естественно) понимается такое формирование сознания, когда индивид осмысленно, на уровне доказательства и глубокого внутреннего приятия вооружается теми или иными принципами, правилами, которыми руководствуется, совершая (или не совершая) поступки: спасти другого, жертвуя собой; не растолкать публику, претендующую на место в последнем трамвае.

Не все, вероятно, надо в человеке воспитывать. К примеру, грамотность. Пусть она останется предметом обучения или, если так уж хочется учителям, дрессировки: знание языка — не поступок, а незнание само по себе — не преступление. Что же до «экологий» — тут самое поле деятельности для воспитания.

Не надо покидать Европу, чтобы убедиться, что в стране давней цивилизации и неописуемой гармонии естественного и рукотворного, с детства слыша слова об уважении и любви, вырастают «отморозки» не хуже наших. Не служит Кельнский собор панацеей от фашизма. Не возникает в сознании гуманная идея по причине одного лишь мягкого климата. Нужно, видимо, пережить некий кризис, стресс, получить сильное ощущение, задать себе вопрос (вариант: получить готовый из хороших рук), придумать ответ (получить готовый из надежного источника), хорошенечко помучиться размышлениями обо всем этом — вот тогда в сознании возникнет, вырастет кристаллик воспитания.

Каковы же общественные институты воспитания; какие явления или учреждения им занимаются, используя вышеописанный механизм? Есть ли они в Европе или Америке? У нас? Легче начать с того, что есть у нас. Это крепостное право, а затем Советская власть и все ее производные вплоть до сегодняшней пародии на демократию. Это очереди, карточки, коммуналки — постоянный дефицит то жилья и продуктов, то денег. Это тотальное стукачество. Это лицемерие и ложь государства.

Даже одного из этих феноменов достаточно для гибели нации, но мы — народ «сдержек и противовесов». Людоедство очередей и коммуналок разбивается о сердобольность и участие, на которые, правда, не каждый-всякий горазд, но которые вполне в наших обычаях. Любопытство в традициях соборности дает парадоксальный результат. Стукачество пробуксовывает на укрывательстве. Цинизм чиновника отскакивает от субтильного диссидента. Всегда на краю пропасти мы останавливаемся, а если нет — значит, еще не край. И пока мы будем жить под угрозой гибели (глада, мора, ввода ограниченных контингентов, несвоевременных развлечений Госдумы), наш шанс выжить благодаря «экологиям Ч+Ч» достаточно велик. Грустно все это: а что, без чумы — никак?

Нет, почему же: есть у нас и еще одно явление, способствующее воспитанию, вполне мирное и цивилизованное. Это «коммунарские» детские и подростковые клубы и работающие по аналогичным методикам лагеря. В них кипит всамделишная жизнь, со всеми ее треволнениями, и тут же — рефлексия, инициируемая педагогами, — те самые вопросы и ответы. Кто знает, сколько людей обязаны своим воспитанием одному лишь лагерю «Орленок»? Увы, в педагогике другого воспитания практически нет. (Кстати, отдельная тема для разговора — о педагогике, которая сама не своя, потому что педагогики-то в ней и нет. Нигде в мире, что интересно.)

А что же у наших собратьев по разуму там, на Западе? Они уже давно забыли о карточках и коммуналках, собес взрывает холодильники изнутри, а в волонтеры армий спасения людей гонит скука — и потому так страшно за них, когда видишь, как из-под корки благополучия, миролюбия и доброжелательства нет-нет, да и прорвется наружу стихийный, сорвавшийся с цепи каннибализм. Любопытство домовладельцев и ответственных квартиросъемщиков давно уже стало вещью в себе. Их доносительство ограничено традициями правового государства, а последнее обуздано избирательной системой.

Правда, бывает, что во время наводнения, землетрясения или торнадо государство временно не работает. А коммунарских клубов нет. Пожалуй, наиболее узнаваемы нами Израиль, живущий в постоянной готовности к войне, да Западный Берлин с его блокадными традициями.

А детей ни там, ни там не воспитывают, лишь талдычат о добре, и вырастают они — кому как повезет. Помню речь Джона Мэйджора: «Мы не можем превращать государство в богадельню; нам нужна сильная полиция». Дрессировать легче, проще.

Пока гром не грянет...

«ОК», №5
август-сентябрь 1999 г.