Конспект жизни

Андрей РЕВЯКИН

В феврале нынешнего года исполняется 80 лет со дня смерти русского писателя и мыслителя Василия Васильевича Розанова. Для широкой читающей публики появление его книг стало одним из открытий конца 80-х, времени гласности и возвращения имен. Правда, сразу же основное внимание было обращено на «философию пола», на «литературное раздевание», на субъективизм. Но, отдавая должное стилю и языковым приемам, часто без внимания оставляют особенность розановского взгляда, отправных точек его рассуждений. А ведь именно в этом и заключается принадлежность Василия Розанова к традиции русской словесности, а значит — и его сегодняшняя «нужность».

Можно писать, сидя в мягком кожаном кресле, при свете лампы под матовым стеклянным абажуром. Можно, сидя на крыльце лесной сторожки, записывать в книжечку карманного формата мысли, пришедшие на ум, или события, увиденные за последние дни. А можно — как Василий Розанов — в пролетке, на листке бумаги, на подвернувшейся под руку папиросной коробке, записать промелькнувшую, подвернувшуюся мысль. «Мимолетное» — название одного из неизданных сборников Розанова.

Оставаясь наедине с собой, прислушиваясь к себе, Василий Васильевич Розанов явил в русской литературе уникальный вид творчества. Его сборники «Опавшие листья», «Уединенное» и другие — это собрание тех осколков мыслей, что удалось зафиксировать автору, как он сам помечает, «на поданной почтовой квитанции», «смотря на портрет Страхова», «за нумизматикой», «на извозчике», «глубокой ночью» и так далее.

Осип Мандельштам, размышляя о творчестве Розанова, написал: «домашняя философия Розанова». Это где-то рядом со знакомой нам «кухонной философией» недавних времен. А может быть, такая философия-филология свойственна российскому образу жизни во все эпохи?

«Что делать?», — спросил нетерпеливый петербуржский юноша. «Как, что делать: если это лето — чистить ягоды и варить варенье; если зима — пить с этим вареньем чай» («Эмбрионы», 1899), — так отвечает Розанов на «вечный русский вопрос». В это время сорокатрехлетний публицист оставляет наконец службу государственного чиновника и становится постоянным сотрудником газеты «Новое время».

Так просто ответить на такой вопрос?! Что это? Ирония, издевка... Нет. Для Розанова уже выбрана основная тема его творчества — жизнь. Просто жизнь, как она есть.

Издав в тридцатилетнем возрасте философский трактат «О понимании», который остался незамеченным современниками, провинциальный учитель зачем-то начинает переводить «Метафизику» Аристотеля. Позже Розанов напишет: «Вдруг два учителя в Ельце переводят первые пять книг «Метафизики». По-естественному следовало бы ожидать, что министр просвещения пишет собственноручное и ободряющее письмо переводчикам... Но не то в России... и журнал... заготовляет «для удовольствия чудаков переводчиков» официально штампуемые 25 экземпляров!». Всего лишь.

А Розанов продолжает, живя в российской «глубинке», ставить перед собой вопросы всемирового уровня. Его привлекают идеи «почвенников». Он вступает в переписку с Н.Страховым, К.Леонтьевым, П.Перцовым. Розанову оказываются близки взгляды славянофилов в то время, когда большая часть интеллигенции увлечена идеями народников и марксистов. Розанов — государственник. Он консервативный русский писатель.

Потому-то его и не было для читателей все годы советской власти. Вот он пришел, возвратился к нам. Его первый, с 1920-х годов, сборник («Мысли о литературе») издан в 1989-м. К нам вернулся русский литератор, которого и при жизни называли «крупным писателем».

Пришел. Вторично. И ответил на вопрос: «Что делать?» А смысл ответа в том, вероятно, что не надо задавать подобных вопросов.

«Варить варенье» — вот что надо делать. Пожалуй, Розанов — из тех немногих русских писателей, сумевших остаться вне политики. Конечно, он как сотрудник газеты определенного направления в свойственной ему противоречивой манере писал о революционных событиях начала века. Однако в центре его мировоззрения оставалась семья; быт для него — выше социальных страстей. Семья, дом, «уединенное» — вот Розанов.

«Что делать?» Для него, пожалуй, важнее художественная правда. Нет, и это не верно. Он использует художественность и образность слова. Он литератор. Но произведения Василия Розанова не художественны. Он публицист. Тогда что же такое его «Уединенное» и «Опавшие листья»? Что такое «домашняя филология Розанова»?

Итак, Василий Розанов — домашний филолог.

Его язык современен до невероятности. Его творчество — собирание фактиков жизни, улавливание мимолетных дуновений ветерка. И это оказывается самым ценным в его художественно-публицистических произведениях.

Петр Струве написал о нем статью «В.В.Розанов, большой писатель с органическим пороком» (1910), где замечает важнейшее: «Розанов не то что безнравственный писатель, он органически безнравственная и безбожная натура. ...Этот певец конкретности, быта, этот наблюдатель мельчайших черт реальности абсолютно беззаботен относительно фактов. Он фактов не знает и не любит. ...По той причине, что они для него не «факты», не «дело», а бисер в его художественных узорах».

Совершенно точно — Розанов вне нравственности, вне фактов жизни. Ему важна сущность вещей. Ради этого он готов с головой окунуться в любую тему. Для него и тема, и какой-либо факт — лишь причина или повод для выстраивания собственных суждений. Если статья Розанова называется «О художественных народных выставках», то это не значит, что перед вами отчет или репортаж. Он пишет о демократическом искусстве, рассуждает об эстетических проблемах. И так — всегда и везде.

Струве прав, говоря о «бисере в его художественных узорах». Борясь с многословием ранних работ, укорачивая тексты, уплотняя, сгущая мысли, находя все более точное словесное выражение для них, Розанов в своем творчестве проходит путь от 700-стpаничного трактата до «Опавших листьев», где все сжато до предела, где поймано малейшее и мельчайшее.

«Чем старее дерево, тем больше падает с него листьев», — пишет Розанов в кратком предисловии ко «второму коробу» «Опавших листьев» (1915). Он писал на специальных узеньких листочках бумаги, всегда бывших под рукой, писал «пришедшее на ум». Эти бумажки, словно листья, облетающие осенью со старого дерева. А он, Василий Розанов, собирает их в короб — и все.

Может быть, это желание остановить время? — записав обрывки мыслей и впечатлений...

«Из безвестности приходят наши мысли и уходят в безвестность.

Первое: как ни сядешь, чтобы написать то-то — сядешь и напишешь совсем другое.

Между «я хочу сесть» и «я сел» — прошла одна минута. Откуда же эти совсем другие мысли, на новую тему, чем с какими я ходил по комнате и даже садился, чтобы их именно записать...» («Уединенное»).

Так все изменчиво у Розанова. Так он сам изменчив и непостоянен — как сама жизнь. И в этом смысле для него нет фактов, нет строгой логики. Отсюда новая форма, новый жанр литературы — конспект. Ибо не дневник даже. Дневник как-то мельче, обыденнее. Бытописание — это внешнее; внутри — космос.

Поэтому он искренен всегда, стоя перед лицом космоса. И когда печатается в «правых» изданиях, и когда — в «левых», и когда в тех и других одновременно. Розанов способен посмотреть и с одной колокольни, и с другой. Своей у него не было — и это его трагедия, возможно.

Но возможно, что именно отсутствие жестких мировоззренческих установок сделало творчество Розанова таким, каким оно и стало известно.

Интересное сочетание получается: консерватор, но не имеющий своего твердого мнения. Он противоречив, непостоянен. Розанов — врун, но не лжесвидетель. Да, «двуликий Янус», а еще вероятнее — многоликий.

И еще (вытекающее из многоликости): он великий комментатор. Другого такого, пожалуй, и нет в русской словесности. Его первая значительная (и замечательная) работа, написанная еще в провинции, «Легенда о Великом инквизиторе Ф.М.Достоевского» (1891) означена как «опыт критического комментария». Эта работа — не столько литературоведение, сколько философия, философское осмысление русской литературы. Это новый взгляд на творчество Достоевского и Гоголя.

Розанов обладает особой наблюдательностью, созерцательностью. Он способен проникать в самую суть вещей, словно бы просвечивая, например, литературные тексты своеобразным рентгеном. Ему удается, направив свой взгляд — некое седьмое чувство — на вещь, открыть ее содержание, обнаружить неявные связи «обыденности» с вечностью.

Его первые работы, правда, выглядят громоздко. Ему, с легкостью владеющему словом, не составляет труда соткать крупное полотно. Тексты первых розановских работ о литературе и русской культуре написаны «легкой рукой», как отмечал сам автор.

Данный от Бога талант — «ставить диагноз» всему, что попадает в сферу его внимания — Розанов развил до чрезвычайной силы. Но можно ли сказать: «Розанов — гений»? Что-то мешает. Возможно, что метод философствования Василия Розанова следовало бы называть конспектированием жизни. А жизнь скорее греховна, чем гениальна.

Нельзя, пожалуй, согласиться с высказыванием Струве о «безбожности» Розанова.

Он был безбожен, в юности. Однако во время учебы в университете все изменилось: «Бог поселился во мне...», — писал сам Розанов.

Он самостоятельно прошел путь, повторив духовную историю человечества. Он увлекался одно время древним Египтом; считал иудейскую веру самой истинной. Но всегда жил в русской культуре, в ней творил, о ней размышлял. В культуре — христианской по своей природе. Ему надо было самому разобраться, «прокомментировать» христианство, проникнуть в суть православной веры. Творческий путь Розанова представляет собой как бы отражение настроений русской интеллигенции с ее «богоискательством» на стыке веков.

От «Легенды о Великом инквизиторе» и до «Апокалипсиса нашего времени» Василий Розанов живет в поисках свободы. Свобода, данная Христом, и стремление человека подчиниться плотской сытости — вот проблема розановского творчества. Он ищет ответы в поступках людей, которые необычны, отличаются от общепринятых норм. И часто находит такие примеры в церковной жизни (например, статья «Оптина Пустынь», 1903). Есть у него и целый сборник «Около церковных стен» (1906). Возможно, и это «несчастье» Василия Розанова — около.

Стараясь жить вне политических страстей, считая общественное второстепенным, Розанов был убит революцией.

В 1917-18 гг. русский мыслитель пишет «Апокалипсис нашего времени» — 10 номеров по подписке, где изложены мысли о происходящем. Но в России уже никому не было дела до тонких рассуждений «большого» русского писателя-философа.

Вот один образ из «Апокалипсиса» под названием «Божественная комедия»:

«С лязгом, скрипом, визгом спускается над Русской Историей железный занавес.
— Представление окончилось.
Публика встала.
— Пора одевать шубы и возвращаться домой.
Оглянулись.
Но ни шуб, ни домов не оказалось».

Василий Васильевич Розанов умер у стен Троице-Сергиевой лавры. Перед кончиной его несколько раз соборовал о. Павел Флоренский — наверное, Розанов умер христианином.

Перед смертью он видел, как исполняются пророчества Достоевского, как рушится мир, хотя начал рушиться не сейчас — в 17-м году. Перед смертью Розанов мог наблюдать, как огрубляется земная реальность, как рвутся тонкие нити, связующие ее с духовным миром. Его умирание, длившееся около года, — это умирание мира. «Одному мне все-таки лучше», — написал как-то Розанов. Семнадцатый год лишил одиночества и индивидуальности миллионы людей, превратив их в «народные массы». В самом начале своего зарождения эти массы и задавили Розанова, как чуть позже — Блока.

Розанов умер от голода. Публицист-поденщик, кормившийся с семьей литературным трудом, оказался в материальной и духовной изоляции и умер. Его могила до последнего времени была неизвестна, как и сам он оставался — мимолетностью жизни. Из небытия пришедший, в небытии исчезнувший — в черном огне революции.

Розанов, вернее, его творчество, его литература весьма въедливы и заразительны. Волшебство его слов захватывает и не отпускает. Хочется говорить: «Да-да. И я согласен!» И хочется так же ...писать. Или думать? Но он сам говорил, что «Уединенное» его неповторимо.

А вот его слова.

Бог послал меня с даром слова и ничего другого еще не дал. Вот отчего я так несчастен.
...
Памятники не удаются у русских, потому что единственный нормальный памятник — часовня...
...
Боль жизни гораздо могущественнее интереса к жизни. Вот отчего религия всегда будет одолевать философию.
...
Я не нужен: ни в чем я так не уверен, как в том, что я не нужен.
...
Если кто будет говорить мне похвальное слово «над раскрытою могилою», то я вылезу из гроба и дам пощечину (28 декабря 1911 г.).

Поскольку розановский текст заразителен, то возникает искушение — процитировать, прокомментировать. Этим-то Розанов и «опасен» сегодня. Он через годы хитро вам улыбается, заглядывает через плечо и подсказывает пришедшую ему на ум мысль. Сейчас одну, завтра другую...

Розанова-комментатора нельзя цитировать для подтверждения своих соображений, его невозможно «притянуть» и использовать. Он истинен только в своих текстах, ищущий истину. Вместе с ним можно попытаться отыскать ее. Розанов хитер, он лгун в том случае, когда вы отказываете ему в свободе, когда он нужен вам для каких-то своих целей. Его творчество — лучшее — бесцельно.

Лучшее — потому что невозможно, сотрудничая в нескольких газетах и журналах, всегда сохранять «форму». Как у всякого талантливого человека, у него возникала трудность в использовании собственных способностей — всеядность. Возможно, поэтому у него сложились непростые отношения с церковной религиозностью. Впрочем, он был религиозен, но церковная жизнь, вера требуют однонаправленности углубленной работы, а Розанов — разнонаправлен. Здесь ему было трудно, здесь была его творческая проблема. И жизненная, возможно, тоже.

«Апокалипсис» Василия Розанова — это вопль умирающего: «Боже, за что, за какие грехи!» Обвинения христианства во всех страданиях человечества — это во многом от Достоевского, близость к которому Розанов осознавал с молодости. Ему удалось все же вырваться из мрачной вселенной Достоевского, когда мрак «окаянных дней» революции покрыл Россию.

Что такое Розанов сейчас? Чем могут быть интересны «мелочные конкретности» и мимолетные мысли сегодня, в нашу технологизированную эпоху?

Во-первых, Розанов читаем, язык его совершенно современен. Литература Розанова — это особая художественно-философская форма. Его тексты часто — на грани поэзии. Охудожествление обыденности — его способ восприятия и изложения.
Во-вторых, пользуясь методом комментирования и способностью предельно внимательно созерцать мир словно бы извне, Василий Розанов иногда способен испугать, показывая читателю «суть вещей», делая эту суть очевидной. Конечно же, назвать его гениальным невозможно — он мелок. До великолепия, до нерукотворности своего творчества. Розановский текст — увеличительное стекло, наложенное либо на действительность, либо на литературное произведение.

Английский писатель Д.Лоуренс написал в предисловии к переводу «Опавших листьев» в 1930 году: «Если бы Толстой увидел сегодняшнюю Россию, он до крайности изумился бы. А Розанов, думаю, вовсе не удивился. Он чувствовал, что это неизбежно».

Западная жизнь движется по законам лирики, наша до сих пор — в формах эпоса... («Эмбрионы»)
...
Пол есть странное физиолого-мистическое явление, где так необыкновенно запутаны нити романа и церкви, «мяса» и духа... («Новые эмбрионы»)
...
Собственно, есть одна книга, которую человек обязан внимательно прочитать, — это книга его собственной жизни. И, собственно, есть одна книга, которая для него по-настоящему поучительна, — это книга его личной жизни. («Перед Сахарной»)
...
Мы, ленивые и недогадливые, — ко всему примкнем. Ко всему пристанем и поможем. Но у нас нет смекалки, нет, собственно, — воображения. ...Переспроси миллионы людей, и все эти миллионы равно скажут, что они готовы кое в чем поступиться, кое в чем дать выгоду перед собою товарному практически человеку, лишь бы выдумал бы что-нибудь, решился на что-нибудь, завел промысел, «дело», и, приспустив нас к работе своей, к помощи себе, — дал, однако, и нам существовать. («Революционная обмолвка»)

Частенько Василий Розанов кажется афористичным. Но афоризмы — это некие формулы, «мимолетности» же Розанова, словно тополиный пух, — сейчас есть, а через секунду нет. В истории европейской культуры известны такие жанры, как «Опыты», «Мысли», «Исповеди». Розанов опытов не ставит и мысли его случайны, будто бы сами пишутся на этих его листочках. Он исповедален — да, как русский писатель, но тоже фрагментарно. Он касается интимных вопросов, но темы эти не становятся «раздеванием», не перерастают в сплетни о себе.
Мысли у него — промелькнувшие, пойманные буквально за хвост. Опыты — нерегулярные, не отобранные — жизненные: как сложились, так и записались.
По жанру Розанов не нов, но содержательные фрагменты его мыслей ценны именно жизнью, дыханием ее, неуловимостью. Никому и ничего он не доказывает, не проповедует. И в этом — честен. Недаром в последние предреволюционные годы он становится личностью, известной в России: ему пишут письма, просят советов.
В 1926 году русский искусствовед и филолог Сергей Дурылин, хорошо знавший Розанова в последние годы его жизни, делает запись в дневнике:

«В.В. был последний.
То, что он шептал на ухо голосом, имеющим от тайны и глуби, то осталось перед глазами немногих, как синенький дым его папироски...
Кому нужно — это «тихое», вверяемое уху шепотком, и в шепотке добирающееся до глубин, до вечных несказуемых тайн?
Нет, папироска потухла навсегда.
И никто не закурил от нее».

Москва, 1993 г.
«ОК», №2
февраль-март 1999 г.