Корабль плывет.
Паломничество по святым местам

Людмила СУРОВА

Знаете ли вы, что такое вода? Вода — живая стихия, и когда вы полностью в ее власти, она вами играет, не задумываясь о том, как вам это понравится. Недаром в древности люди обожествляли стихии: они пугают своей необузданной мощью — что человек перед этой слепой силой?! — Букашка! Вот корни языческого сознания — чувство человеческой малости, ничтожности. В язычестве человек совсем не образ и подобие Божие. От высоты, на которую человека поставило христианство, кружится голова, мера ответственности и значимости — царская. Легко ли ее нести?!

Язычество удобней и проще в обиходе, оно не историческая эпоха в бытии народа, а способ существования пошлости — «утилитарная духовность». «О, пошлость, ты не подлость, а лишь уют ума» (Ахмадулина). Никогда стремление к «уюту ума» не отойдет в прошлое, мы оступаемся в него постоянно, как только нам становится тяжело жить. Не стремимся ли заключить договор с силами, причиняющими страдания, не хотим ли любой ценой выкупить себя?!

Редко кто ищет истинную причину бед и мучений. Редко кто уподобляется Ионе, во время бури вопрошавшему Бога: открой, в чем я виноват?! Праведный Иов поднялся еще выше: он просто разделил с миром его страдания, принял удар на себя. Страдал не за что-то, а потому, что мог вынести страдания. Страдал, может быть, для того, чтобы мы не слишком доверяли причинно-следственным связям этого мира...

Так что же такое паломничество? Видимо, это движение всего нашего существа к Богу. Это путь, на протяжении которого о Нем, как о Творце всего, не забываешь. И вехи этого пути — не внешние красоты и необычности, а внутренние открытия сердца. Корабль пересекает море и устремлен к святому берегу, и вы устремлены вместе с ним. И ни на минуту этого не забыть. Очи сердца вглядываются в туманную даль: не покажется ли что на горизонте?.. И показывается многое. Самые простые вещи предстают открытиями, и то, к чему привык, вдруг начинаешь видеть как бы в другом масштабе. Да. Да! Именно с величинами что-то происходит. То, что видел раньше постоянно, вдруг перестает попадаться на глаза или воспринимается как нечто микроскопическое и вовсе не значимое, а то, чего как-то никогда не замечал, а может быть, и не знал, что оно есть на свете, вдруг начинает окружать тебя, приковывает к себе внимание — да что же я раньше-то этого не видел!..

Паломничество непоправимо влияет на зрение. На пути к святыням в нас уже происходит встреча всего, что проплывает за бортом, с тем, к чему мы еще только стремимся внутри себя. Паломничество требует молчания, а не общения в пути, ибо ты сам становишься местом встречи: в тебе начинают звучать сразу две реальности, и образы мира служат лишь зажиганием для священного бытия слова, которое течет в тебе неизвестно откуда и куда и затмевает собой белый свет мира.

Во время паломничества все мешает тебе творить эту тончайшую работу встречи, и более всего ты сам себе мешаешь. Вся жизнь нашего организма, такая незаметная и родная, начинает ощущаться как нестерпимо громкая, назойливая. Оставить бы только зрение и слух — пусть служат почтальонами, но себя, этот неугомонный громкоговоритель, это вечно приценивающееся «Я», отпустить бы на покой в глухую берлогу жизни... Наверное, жить с Богом — это быть дозорным на пограничной полосе, но дозорным, не неприятеля ищущим, а Бога вечно высматривающим, слова Его слагающим в сердце своем.

Но вся наша жизнь тогда не должна ли быть непрекращающимся паломничеством?! Пожалуй... но можно ли задать жизнь как некое долженствование?.. Корабль плывет.

Из Одессы сколько русских прибывало в Константинополь! Сколько отчаяния, растерянности. Ехали не жить, ехали — ехать. Паломничество в никуда... Мост между Европой и Азией — условность. Кто дал имена берегам? Народы приходили и уходили, государства теснили друг друга, люди жили, любили, умирали, а берега все хранили свое место. Что-то вырастало на них, что-то разрушалось... Не прикажешь берегу, чтобы стерег свой флаг.

Стамбул рассыпался по обе стороны Босфора: домики, мечети, копья минаретов, изредка старой кладки крепостные стены. Щебечет жизнь, не нами выпущенная из клетки... И среди этого термитника — смотри! смотри... — Айя-София! Слева? Нет, это Голубая мечеть, София — справа, красная. Но сумерки уже съели цвета, остались одни непривычные для русского глаза очертания собора и, как четыре стража, минареты по бокам. Острия их копий соизмеримы ли с острием кривого клинка, веками наводившего ужас на народы?

Встреча первая. Айя-София. Константинополь

Пространство довольно трудно ощутить, пока оно не замкнуто, не сомкнуто сводами и стенами.

Мы были готовы к встрече, и все-таки она ошеломила нас. Дело в том, что, войдя внутрь Святой Софии, вы не чувствуете себя в помещении. Не грандиозность сооружения удивляет, а... отсутствие самого сооружения. Вы точно входили в чрезвычайно массивное, восточных очертаний, красное здание, но, переступив его порог, вдруг чудо — новое небо над головой и необыкновенный, райский сад. Отчего же возникает это незабываемое впечатление?

Да вы просто оказались в городе, а не в здании, на площади, а не в зале. Невозможно ощутить стены: пространство расступается в разные стороны. Перед вами — тайна архитектурной формы, которая создала-таки новую вселенную. Именно такой была задумка Юстиниана: поставить храм для всей ойкумены, храм, который бы открыл путь на небо. Помним, что по окончании работ император воскликнул: «Я победил тебя, Соломон!» Иерусалимский храм был превзойден — и не только архитектурным величием, но, прежде всего, тем, что он реально давал душе ощутить новое царство, которое как бы спустилось с неба и стало посреди мира, призывая к себе народы.

На галерею ведет настоящая мощеная дорога. Вот здесь-то и можно наконец пощупать стены. Они есть, они совершенно необычной кладки: кирпич, а может быть, это просто камень, длинный, сероватый, а между ним очень большой слой раствора. На ходу слышу, что кости мучеников замуровывали в эти стены, христианских мучеников — представляете, сколько их тут?!

Как молва любит сразу напустить страху! А ведь завидная участь — стать частичкой стены Святой Софии. В Грузии Давид Строитель приказал себя похоронить так, чтобы каждый входящий в выстроенный им храм невольно попирал его ногами,— таково было покаянное сознание праведного царя!

Винтовая булыжная мостовая, по которой мы непривычно ступаем, и стены — уже склеп. Не мы ли оказались здесь погребенными, не мы ли затерялись в веках? У времени сложные отношения с камнем. Его жизнь — слишком долгое свидетельство; поколения за поколениями умирают, часто так и не успев расшифровать его летопись и не воспользовавшись драгоценным откровением...

Каменное средневековье вдруг распахивается светом, воздухом, садом. Да, да, колонны галереи увиты цветами и лианами. Там, где древняя мозаика утрачена, орнамент дорисован. Но как разительно отличие! Фрески, настенные росписи рядом с мозаикой просто гаснут. Так вот отчего было первоначальное ощущение сада Божьего: находясь внизу, как бы в глубине колодца, мы не столько видим, сколько ощущаем мерцание райских деревьев.

Но мы не одни в этом чудном новом мире: мозаики высветили знакомые и незнакомые лики. Живая фигура Богоматери, вся в золотом свечении, кажется, парит над присутствующими. Непостижимое чувство реальности встречи. Так вот какую задачу ставило перед собой византийское искусство, располагая золотые мозаики на вогнутых и сферических поверхностях храмов! Пространство вокруг них действительно организуется так, что оптически «выносит» изображение к вам — живая встреча! Но в каком времени мы встретились? Неужели наш век удостоился принять посланцев вечности? Или сокрытое в нас зерно бессмертия откликнулось на возвышенный зов и перенесло нас из этого мира в инобытие света?..

Вращаясь по оси Святой Софии Константинопольской, по этой «христианской вселенной», посреди которой некогда принимала крещение святая Ольга, можно почувствовать не только победу христианства над миром, но и, как ни странно, несостоятельность теократических имперских замыслов и притязаний.

София пуста. Четыре огромных мусульманских щита с арабской вязью пригвождены к парусам храма и закрывают собой шестикрылых серафимов. Не так ли некогда был вывешен щит на вратах Царьграда, чтобы каждый знал, кто его победил и кто его нынешний повелитель?

Но Бог не бывает поругаем. Попираемы бывают наши честолюбивые помыслы. Воздвигнут вселенский собор, как мечтал Юстиниан. Ему удалось выразить в камне высшую идею Царства Небесного. Но не убедило мусульман это живое чудо христианского храма — он был превращен сначала в мечеть, а теперь стал музеем.

Но вот что удивительно: по всему Стамбулу формы мечетей напоминают Святую Софию: огромный купол вверху и примыкающие к нему полукупола или «лестница» уменьшающихся куполов. Мечеть взяла формы христианского храма! И тут начинаешь понимать, а точнее — чувствовать относительность всех символов и рукотворенных образов. Зачем мы придаем им такое значение? Зачем привязываются к ним наш ум и наше сердце?!

Может быть, похожие чувства охватывали и преподобного Нила Сорского, когда он оказался свидетелем разграбленного и оскверненного святого Царьграда. После захвата города турками многочисленные храмы Константинополя были обращены в мечети, святыни поруганы. Православным остались лишь четыре жилых квартала и несколько церквей. И даже кандидатура правящего архиерея должна была утверждаться мусульманским владыкой. Вселенское Православие, казалось, было попрано во всех своих внешних формах.

Эти скорбные впечатления и заставили, должно быть, юного подвижника искать не внешней крепости Православия, а духовных твердынь, не разрушаемых и не оскверняемых. Сердце его навсегда отвернулось от земного благолепия и возлюбило нищету — он начал проповедь «нестяжательства», то есть призвал Церковь не стяжать земные богатства, а оставаться Нищей Странницей, спасающей души людей.

И вот мы стоим на дне пустой Софии. Богородица парит над нами, а мусульманские щиты призывают к повиновению. По Стамбулу не разрешается ходить в подрясниках и рясах. Муэдзины время от времени пронзительными голосами призывают к своей молитве, но и их владычество — тоже мнимость. Истинная жизнь духа — подземная река: мы не можем видеть ее, но лишь знаем о ней.

Помню, как на похоронах патриарха Пимена в одной из речей кто-то с нескрываемым восхищением сказал: «Его духовная жизнь была покрыта глубокой тайной». Как поразили меня эти слова! Мы все стремились тогда к скорейшему возрождению Церкви, понимая его, может быть, слишком упрощенно — как возрождение воскресных школ для детей, церковного искусства, иконописи, то есть тех внешних форм, которые и называли Православием. Эта фраза об усопшем патриархе как-то не вязалась с нашими горячими намерениями. Но теперь, на берегу пролива Золотой Рог, она вспомнилась и как бы открылась.

Турки на жаровне готовят скумбрию и тут же предлагают ее туристам с хлебом и пряной травой. Рыба — древний символ христианства. И вот чернорукий турок в феске протягивает вам золотую, вкусно пахнущую рыбку. Он делает вид, что не понимает ни по-русски, ни по-английски, лишь бы не давать сдачу с крупной купюры, и широко улыбается...

Во дворце султана среди многочисленных сокровищ выставлена десница Иоанна Крестителя. Мусульмане чтят его как одного из величайших пророков. В золотом чехле эта десница — крестившая Христа! — лежит в застекленной витрине. Приложиться можно только к стеклу — и то под пристальными взглядами настороженных смотрителей и посетителей.

Что значит — не давайте святыни псам? Среди множества церковных толкований есть и такое: не открывайте святыню слова Божьего неготовым. Но кого можно счесть готовым?

Женщины, закутанные до бровей, как черные коконы, движутся по дорожкам, сидят на газонах, а рядом — другие, в европейской одежде, довольно шумно разговаривают, свободно общаются. Продавцы — только мужчины.

Торговец вином с серебряным кувшином на спине в национальном турецком костюме ходит по базарчику, а базарчик тянется вдоль всей набережной. У пояса его прикреплен подносик с бокальчиками, он предлагает всем красного вина. Зримая и незримая жизни так переплелись в человеке и в человечестве, не разделить их и мечом — только слово, как сказано у апостола Павла, проникает до глубин духа. Но не всякое же слово?! Торговец спрашивает взглядом, хотим ли мы вина. Чувствует ли он меня чужой? И чужой ли он мне? Закрыть глаза, заткнуть уши — пусть сердце решает, наконец, само, без подсказок! Но тишина — редкий гость в нашем сердце, и слова Божии часто просто тонут в гомоне и гуле наших собственных чувств и мыслей.

В недрах города, который, на первый взгляд, весь только торгует и гуляет, в каком-то его закоулке, оказывается, бьется жизнь Вселенского Православия. Мы — на Литургии Константинопольского Патриарха.

Греческая служба отличается от нашей прежде всего интонацией. Вся она обращена внутрь себя. Нет тех знакомых возгласов-призываний, которые как бы встряхивают паству, будят ее, собирают внимание для совместного действия молитвы. Здесь — поразительная ровность и ненавязчивость. Служба не только не пышная, но и не торжественная в нашем понимании. Такое ощущение, что клир — всего из двух певчих — и иерей, сослужащий Патриарху, совершают личное тайнодействие. Нет начальствующего в храме, нет приказующего и указующего — все как-то само собой вьется и льется. Не возникает никакой ассоциации с театральным действием, вообще, какая бы то ни было публичность отсутствует.

Хотя в храме было полно народу, каким-то образом не происходило разделения на действующих, слушающих и смотрящих. Служба велась на такой духовной глубине, куда не проникают, не могут проникнуть посторонние. Посторонних и не было здесь. И если бы вдруг исчезли стены, как знать, может быть, весь мусульманский город замер бы в тишине уважения и стал свидетелем и бессловесным участником тайнодействия.

Влахернская церковь. Собственно, этот новый храм вряд ли может так называться. Просто он выстроен на месте знаменитой Влахернской церкви, в которой в X веке произошло явление Богородицы. Под стенами города в то время стояло огромное войско, в котором, между прочим, были и наши предки русичи, в то время язычники. Вместе с другими они стремились захватить Царьград. И что же? Победа оказалась на стороне Православного Царства — Царьград не пал.

Стоя здесь, в маленьком, чистеньком, выбеленном, как украинская хатка, храме, трудно представить себе это чудо. Несколько древних икон на стенах, тихий, с сияющими глазами настоятель и огромный мраморный источник с еле видными рыбками. Никто не может ответить, как и когда они завелись, но считается, что рыбки — признак особой благодатности места. Непривычно много воды на полу храма, ее никто не спешит вытирать, не попрекает, что расплескали, наследили... Влажный теплый воздух, шелковый звук струйки воды, мягко льющейся в бассейн...

Айя-София не смогла удержать в себе Божьего престола, и вот: Дух Божий находит Себе другой приют, Он витает над бассейном маленького храма, и даже если этот источник вдруг иссякнет, утверждает настоятель, не стоит волноваться — непременно откроется другой. Рыбки одно время пропали, потом снова появились — никто и не знает, по какой причине... Не так ли наша вера? То горит, ощутима, можно, кажется, ее рукой схватить, как рыбешку, то неизвестно куда девается, и вернется ли — неизвестно.

В честь чуда во Влахернском храме был установлен праздник Покрова Пресвятой Богородицы. Но вот что удивительно: в Греции он скоро забылся, а Россия приняла его как один из самых любимых. Уже в ХII веке Андрей Боголюбский строит храм Покрова под Владимиром. Забыто, что это чудо напоминает о поражении русского оружия — державные интересы отступили перед тайной истинной веры.

...Прощаемся с Константинополем. Но можно ли с ним проститься? Все, что видели глаза, уже поселилось в душе и звучит неким невиданным оркестром, окатывая музыкой небесного света. Похоже, бывают встречи, которым не грозит разлука.

«ОК», №1(7), 2000 г.