Лагерь.
Размышления на руинах

о.Дионисий (СУДОВ)

Россия выбирается из-под развалин Советского Союза. Никто не протягивает ей руку помощи и не даёт опомниться. А мы сами, жители огромной страны, разве не смешны в нынешнем небывалом беспамятстве и не жалки в своей беспомощности?

Да и откуда мы взялись — разноплеменные и разноязычные — на этих евразийских просторах, где раскинулась некогда могучая империя? И Россия ныне не страна, и её граждане — лишь население, селекционированное за годы советского ига правившей идеологией (правили, конечно же, не люди и не нелюди, будучи все, как один, рабами Идеологии).

Эксперимент ленинцев по созданию «нового человека» оказался успешным — вполне соответствующим замыслу. Но каков был этот замысел и каково его воплощение? Кто этот новый человек — как с ним общаться и чего от него ожидать?

«Век свободы не видать!»
Лагерная клятва

Все мы вышли из гоголевской шинели и вслед за Чеховым по капле выдавливали из себя раба. На это ушёл весь XIX и часть ХХ века. А прежде была смута, до неё — опричнина; ещё раньше — золотоордынское иго, а до него — удельщина. Никогда не знал беззаботных времен русский человек, всегда история ставила русский народ, Церковь и государство перед выбором, равным нравственному выбору «невидимой брани»...

Однако ни с чем нельзя сравнить грандиозный по масштабам и ужасающий по своей бесчеловечности эксперимент ГУЛАГа. Собственно, это был даже не эксперимент, а репетиция, преддверие к тому, что понимается только из патмоского Откровения, — репетиция всемирной Абсолютной Тирании.

Все поколения, ныне живущие в России и странах — обломках Союза, если не сами вышли из гэпэушных лагерей, то оказались заражены их нечистым духом. Дух этот страшен тем, что, лишая человека доброй силы, не даёт ему возможности и разума понять сам факт заражения (своеобразный моральный иммунодефицит). Сопротивления нет не оттого, что боязно. Сопротивления нет потому, что нет памяти об истинной свободе и существующее принимается за должное. Об истинном же должном, не вытекающем из единственно зримого настоящего, нет никакого понятия. Поэтому все ныне живущие в России и прироссийских странах-обломках живут в постлагерный, или — на лукавом языке дипломатии — в постсоветский период.

Селекция

В конце 1950-х вытекший из сибирских и казахских лагерей серый поток зэков влился в мирную советскую жизнь, принеся с собой лагерные песни и лексику, отношения подозрительности и ненависти к властям, а значит — и к государству. Кто тогда заметил, что государство катастрофически стало утрачивать свою легитимность, только-только восстановленную всенародным проживанием и переживанием опыта Отечественной войны? При этом право на торжество порядка и установление норм не переходило к какому-то классу или сословию, а просто ушло... Что осталось? — остались насилие, нечистый, лукавый дух советской доктрины и тотальный надзор.

Утрата легитимности анализу не поддавалась, ведь тогда всё разумное жило под спудом идеологического контроля. Всесилие системы сохранялось, а конец оттепели совпал с уходом дореволюционного поколения, которое хранило и несло не просто память о дедовских ценностях, но и не воспроизводимые образцы русской классической культуры и добрых, отеческих и потому правильных человеческих отношений.

Гулаговская система (точнее, её зловонный дух) после смерти «кремлёвского горца» возобладала и над этими (отеческими) отношениями. Дух вошел не только в систему власти, которая почти не изменилась как структурно, так и персонально, но, проникая всюду, видоизменил страну. Гулаговская психология дала всходы снизу: обычаи лагеря стали во многом народной культурой. Отрава разлилась по всему обществу, всем его членам, трансформируя его костяк, навечно поражая ткани. «Раковый корпус» распространился повсюду. Так советский человек стал «ММ» — моральным мутантом (позднее именно из «Множества Моральных Мутантов» и построил свою МММ-пирамиду Мавроди). Лагерные метастазы стали частью жизни: один из примеров — армейские неуставные отношения, дедовщина.

Конечно, были силы здоровые, сопротивлявшиеся одним своим личностоянием. И это были не диссиденты, вслед за комиссарами боровшиеся за земной рай, но те, кто не только не переделывал общества, но даже не участвовал в общественной жизни, — те, кто жили «не по лжи»: и деятели культуры, и «простые советские граждане», и даже отдельные партийцы, тайком противившиеся прогрессирующей мутации, и, конечно же, писатели-деревенщики. Наиболее яркий образ столкновения лагеря и деревни — в «Калине красной» Василия Шукшина.

Но это сопротивление оставалось пассивным, и сопротивленцев — внутренних эмигрантов — меньшинство, ужасающее меньшинство.

А кто же был большинством?

Три породы людей породил ГУЛАГ: политическая (она была представлена в основном «политическими» зэками), уголовная (активными и «умеющими вертеться» — поговорка застойного времени) и вертухайская (что, конечно же, не служба и не должность, а состояние души). Эти три породы распространились повсюду, вытесняя, подобно млекопитающим, остальных. Были и другие персонажи: доносчики, герои-одиночки, праведники, но не они будут задавать тон, когда ослабнут государственные скрепы и, крошась, рассыплется железный занавес.

Изнанка

Нынешние силовые способы взаимоотношений, переходящие в кровавые вооруженные конфликты, называются журналистами нейтральным словом «криминал» или жаргонным — «разборка». Такая терминология совершенно лишает называемые события их противочеловеческого и антиобщественного смысла, делая их просто происшествием — нейтральным или сенсационным, но в любом случае одним из многих, лишь новостью. И такие отношения стали представляться большинству (особенно молодежи) почти обычным и единственно приемлемым, эффективным (!) способом отношений. Нравственное нечувствие постгулаговских поколений усиливается отсутствием культурных — духовных, эстетических, идеологических — ориентиров (параллельно с гулаговским воспитанием шел и процесс «мягкой» идеологической стерилизации сознания: работало «министерство правды»).

Поэтому пришествие «свободы» превратилось в наступление эгоизма и торжество грубой силы. «Деловой человек» (из советско-милицейского кино вроде «Знатоков») и «бритые ребятишки» с карманами, набитыми «хрустами» (заокеанские и одновременно уголовные ценности), заняли место гулаговского уголовника. Что же касается начальства, то оно осталось практически тем же, став лишь более мягкотелым и еще более эгоистичным.

Россия — вывернутый наизнанку ГУЛАГ, где растерявшееся большинство оказалось в гигантской резервации, на территории которой возникают «оазисы» самовлюбленного благополучия и успеха, где слабые и совестливые снова вынуждены скрываться в бараках внутренней эмиграции. Но теперь право силы и стремление к утверждению самости не есть особенности мира за колючей проволокой — эти нормы и ценности всё сильнее распространяются и утверждаются в России.

Наше общество расколото на россиян и русских. Россиянин — это гражданин РФ, т.е. человек, не обремененный ни памятью, ни культурой, ни верой. Гражданство, доставшееся от рождения, ему не симпатично: многие спят и видят, как бы его сменить на более престижное — израильское, американское, швейцарское, австралийское, на худой конец. Россияне и русские — это, конечно, не субэтносы, как утверждает Крылов, автор соответствующей концепции, но скорее субкультуры — субкультуры лагерной эпохи.

Так, новый русский бизнесмен мобилен, хитёр, умел в непростых отношениях с бюрократией и силовиками, он эффективен, энергичен и обязательно целеустремлён... Однако, в отличие от революционеров, цели «нового героя» лежат в очень низких слоях традиционной для русской и европейской культур системы ценностей. Так называемые «новые русские», среди которых, конечно, не только убийцы, воры и аферисты, не способны повести за собой общество. Как заметил академик Борис Раушенбах, никто не готов положить жизнь свою ради построения рынка.

Итак, в результате борьбы против вертухаев к власти пришли уголовники, ещё в социалистическом лагере кормившиеся около кухонь. Именно они приватизировали сторожевые вышки, хлеборезки и каптёрки. Ещё раз надо повторить: это не люди с наколками на руках! — это духовно стерилизованные ММ, впитавшие гулаговские психологию и образы поведения.

Лагерная модель воспроизводства общества

...вот чему мы стали свидетелями, вот чего мы стали жертвами. Первый признак этой модели — тождественность надзирателей зэкам, а колонизаторов — туземцам. Особенно это верно по отношению к жителям внутренней России, и в этом смысле наиболее пострадавшими стали русские, для которых социальное и культурное зло сталинизма оказалось не отделимо от общественного организма: нельзя же вместе с язвой отрезать желудок или при мигрени рекомендовать ампутацию головы!

Но пришло время, и лагерное холопство обратилось к либеральным буржуазным ценностям. Первыми носителями их стали диссиденты, затем национальные элиты. Страна оказалась приговоренной.

Национальным элитам всё было понятно: враги, оккупанты и мучители — русские! Наложение амбиций национальных бюрократов на общественное недовольство — и этническая мобилизация разорвала страну. Казалось, ещё немного — и трёхвековая территория России будет охвачена буйством освобожденного внезапной амнистией «контингента».

Тогда многим казалось, что пришло Освобождение. Но... вначале незаметно, а затем с каким-то диким возбуждением в постсоветских странах и национальных республиках Российской Федерации начал воспроизводиться Лагерь. И вновь наиболее пострадавшими стали русские (русскоязычные, или соотечественники), оказавшиеся в Лагере на особом положении (или, на американский манер, в резервации). Государство — Российское государство — постыдно бежало, оставив в заложниках собственное население.

Русские за пределами РФ — кто они? Ссыльные, которых — будто в насмешку! — именуют «пятой колонной»? «Иваны, не помнящие родства» и потому утратившие Родину? «Русские свиньи», как их презрительно называли «цивилизованные» балты? Или?.. Кто даст ответ за этих несчастных?

Не менее трагична и судьба тех, кто их так называет. Ведь все они тоже больны: их исковерканное лагерное сознание видит в несчастных, брошенных Отечеством людях всё ту же ненавистную шеренгу надзирателей.

Сегодня ведётся много разговоров о кризисе такой формы как национальное государство. Но это для думающих, а для действующих всё остаётся по-старому: вначале режем, затем мерим. Все, кто выход из Лагеря усмотрели в строительстве национальных государств — наши четырнадцать славных советских республик и еще с дюжину национальных республик РФ, — «попались» (тоже постлагерный жаргон): они попросту не заметили, как сменилось лагерное начальство. И то — лишь вначале.

Затем во многих местах начальство вернулось (его вернули?) — Алиев, Шеварднадзе, Лучинский, прочие заслуженные «авторитеты». И там, где начальство вернулось, стало больше порядка и справедливости. Что поделать: Лагерь без начальства — что «базар без понятий». Старое, проверенное начальство — что может быть спокойнее? Потому многие искренне, с облегчением вздохнули, когда вместе с начальством вернулся режим.

Цивилизационный режим

И нынешняя Российская Федерация — всё тот же Лагерь. Только надзиратели теперь вежливые, стильно одетые, не упускающие случая порассуждать о нарушениях прав человека, о технических и гуманитарных достижениях... — одним словом, цивилизованные вертухаи.

Но вертухай — лицо не самостоятельное: это личина власти и начальства, находящихся вне колючей проволоки; он поставлен надзирать за своими ближними, поддерживая далёкую от зоны власть. Можно предполагать, что у современных надзирателей начальники тоже современные и цивилизованные. Кто же они, опирающие свою власть на надзирающий режим?

Оказалось — мы в это долго не верили, — что лагерное общество может сосуществовать с так называемым свободным и цивилизованным. Только ленивый за последние годы не пускал критических или язвительных стрел в адрес МВФ, Всемирного банка, НАТО и других международных институтов, про-образующих Мировое Правительство. Именно эти организации сегодня признают Лагерь, как когда-то Антанта признала Советы, несмотря на массовые, никем особенно не скрываемые репрессии (или потому и признала?)... Лагерные порядки в «дикой России» устраивают рациональный Первый мир. «Мир по-американски» способен переварить (т.е. включить в технологические циклы) и это: ещё бы, «ГУЛАГ Россия» готов и дальше снабжать свободный мир ресурсами. Особым спросом пользуются российское сырьё и русские мозги. Правда, и этого вскоре давать, как следует, мы не сможем.

«Пода-айте копеечку» — сегодня это не юродство, а иждивение в результате коллективной потери достоинства. Но может ли обладать достоинством измождённый лагерник или полувластный, вечно подозрительный вертухай?

Демографическая катастрофа

В своём первом послании Федеральному Собранию второй Президент РФ Владимир Путин с удивительной для российского политика откровенностью наконец признал то, что давно уже не секрет для демографов, а именно: страна вымирает, в мирное время теряя по 750 тысяч человек в год — как на большой войне или в те времена, когда плоть нашего народа пожирала раковая опухоль Лагеря. Даже в годы 1-й мировой войны естественный прирост в России, резко снизившись (в 1915 году до 9%, в 1916-м до 4,8%), тем не менее, оставался положительным. Единственное место, где он стал отрицательным, — Царство Польское, на территории которого велись военные действия (и то, если ещё в 1915 году убыль населения там составила 0,4%, то в следующем вновь был отмечен прирост в 2,3%). Так что же происходит сегодня с Россией?!

Нам внушают одну мысль: мол, чем выше культурный уровень населения, тем ниже рождаемость. Однако факты говорят сами за себя. В 1901-10 гг. империя поистине достигает культурного апогея: создан язык — и он становится массовым, литература переживает свой «серебряный век», появляются собственные философия и философско-религиозная школа; одновременно в стране отмечается самый высокий в истории дореволюционной России естественный прирост населения — 16% (причём в Западной Сибири он достигает 22,3%). По рождаемости (но, правда, и по смертности тоже) Россия в конце XIX — начале XX вв. на первом месте среди всех европейских стран.

Примечательно, что общественные дискуссии об умирании России — на страшнейшую из всех возможных тем — оказались несопоставимо менее оживленными, нежели обсуждение политической текучки: противоборство федеральной и региональных властей, реформа Совета Федерации, изменение налогового кодекса... Некоторые журналисты даже откровенно высмеяли тех немногих, кто попытался сказать об этом. Как объяснить столь странную глухоту? — Да только лагерным сознанием: вымирание его не бередит, ибо вымирание — норма лагерной жизни.

Неудержимая колонизация

Что означает для России факт неуклонно пустеющих, остывающих от человеческого присутствия территорий (ведь земля согревается человеком)? Народ уже не в силах выполнять историческую миссию собирания земель, а особенно — их удержания и освоения, но еще помнит участие в разделе Польши, помощь славянам Балкан, устремленность к Константинополю и ещё дальше — к библейским святыням Арарату и Палестине... А до этого государство возглавляло и организовывало миссию России по освоению евразийского востока: Сибири, Аляски, Алтая, Севера, Приморья, Туркестана. И везде первопроходческие экспедиции возглавлял русский человек — государев служивый. Так частная инициатива превращалась в общественное благо. Открытые земли приносились к царскому трону, и государство принимало их под свою опеку. Русские люди шли на Восток — беглые крепостные и ссыльнокаторжные, отчаянные казацкие отряды, военные экспедиции, попы-миссионеры, рискованные купцы — гибли, болели, страдали, но их усилиями умножалось население России, прирастали её богатства землями, пушниной, лесом, полезными потомкам ископаемыми, причём без уничтожения местного населения. Конечно, были и русификация, и насильственное обращение в православие, и карательные экспедиции, и торговый обман — но не было войны до последнего человека.

Вслед за первопроходцами и купцами приходили чиновники и военные, врачи и учителя, ученые и инженеры. А ещё ссыльные, политические и уголовные, отправлялись подальше от европейской России служить ей в суровых восточных землях. Ссыльные политические оставались государевыми преступниками, но до тех пор, пока путь их лежал в Сибирь. Путешествие на Запад, через прорубленное Петром Первым окно, делало их диссидентами и революционерами.

Сегодня уже очевидно, что через петербургскую «форточку» в Россию просочился не только крепкий, бодрящий дух культуры, но хлынули также бациллы разложения и исторической амнезии. Острог, «мертвый дом» Достоевского, этот по-русски жестокий карантин* для иноземных поветрий, не справился с болезнью. И вот вся Россия стала Лагерем, где атеистическая инквизиция истребляла людей и выжигала их сознание, а государственная пропаганда насиловала человеческие души. И тогда, как и раньше, Смерть стала Спасением — ибо мученичество в духовном смысле выше спасения телесной жизни (тем более, любой ценой).

Режим пожирал себя сам, разлагая совесть и дух общества, так что нынешнее физическое умирание России свидетельствует о продолжающейся болезни, может быть, ставшей уже хронической, как бы нас ни уверяли в благости демократических свобод и грядущего экономического подъема.

Только знаем ли мы, что больны? И какой болезнью? Знаем ли, что Лагерь — вовсе не форма освоения труднодоступных территорий, едва ли не «неизбежный сценарий индустриального рывка»? Суть его — совсем в другом. Все усилия (точнее, всё насилие) ГУЛАГа так и оставили территории Сибири, Севера и Дальнего Востока неосвоенными, скорее заболевшими и несущими язвы многомиллионного человеческого страдания, обезображенными пребыванием в невероятных дозах горя и мук...

Неосвоенность, запущенность, захолустность, болезненность и забывчивость — ярко проступившие черты постлагерной России.

Абсолютное право

Ещё одна уловка наших дней — попытка подменить ключевую проблему, с которой столкнулась Россия, представив её как противостояние внеправового и правового сознаний; следовательно, достаточно, мол, ввести некие правовые нормы и жизнь несчастных лагерников тут же уподобится счастливому и зажиточному существованию западных бюргеров. И тысячи одержимых новой моралью бросились (или сделали вид?) строить «правовое государство», изображая в своем рвении готовность избавить нас от хронических болезней тысячелетней истории России.

К сожалению, никакие юридические изменения, самые масштабные и последовательные, здесь не помогут. В Лагере всё, что происходит, происходит от имени и именем Закона. Беззаконие здесь преследуется самым беспощадным образом. Порядок наблюдается во всем. Упорядочение простирается до самых сокровенных надобностей человека. Абсолютная тирания, проблески которой угадываются в Лагере, способна руководствоваться абсолютным правовым механизмом, а потому нуждается в универсальном исполнительстве.

Правовое сознание всегда частично и избирательно, а если и улучшает жизнь, то в строго ограниченном пространстве. Так наш народ и говорит: «Закон — что дышло...»

«Тогда всё дело в правоприменении, — отвечают нам. — Недостаточно ввести законы — необходимо ими неукоснительно руководствоваться». О неукоснительности лагерного руководства написано много и живо...

То, что не осознано и забыто, даст ещё о себе знать. Книга Солженицына о ГУЛАГе, появившаяся на излете горбачевской гласности, утонула в нашем гулаговском сознании, не дав даже кругов в застойном болоте. Её выгодно было использовать Западу для разрушения идеологических твердынь противника, а затем нашим «шестёркам», переформатированным в надзиратели, вкупе с их мировым начальством стало выгодно забыть...

Выход из Лагеря

Что избавит народы от Лагеря? С одной стороны, осознание опасности, ощущение общей, крайней беды. С другой — знание о том, чем Лагерь нерушим.

Лагерь не рушим насилием, ибо он — квинтэссенция насилия и зла. К сожалению, те, кто приобщились к нему — а по обе стороны колючей проволоки побывали все, — навсегда погружены в единственный сценарий сопротивления — сопротивление насилием. Но бунт против Лагеря лишь трансформирует Лагерь, делая его ещё более изощрённым.

Оттого многие бежали за границу. Бежали, как им казалось, из Лагеря и от Лагеря. Но вне духовных усилий на изживание в себе лагерного духа бегство превращалось в угасание, в духовную смерть — им подменили души, чтобы они смогли быть там счастливы...

И оттого становится всё больнее и больнее: кажется, что у насельников Лагеря нет выбора и смену начальства они путают с освобождением.

Именно теперь необходимо говорить о религиозном выходе из лагерного пространства. Нет никакого толку в призывах современного человека к покаянию. Кается тот, кто видит свой грех, но увидеть его можно только глазами не-греха (или по благодати). Как объяснить не «обрезанному сердцу», что покаяние действенно? Что оно меняет не только лично тебя, но и окружение, а если не меняет, то это и не покаяние, а сожаление, хуже — укор Господу, что попустил беды...

Для религиозного сознания неизбежен вопрос: возможно ли спасение посредством активной социальной позиции, особенно на поприще государственного строительства? Вопрос не праздности, но силы, ибо только через вновь осмысленный коллективный (соборный) труд по государственному строительству (выхаживанию страны) возможно преодоление Лагеря. Новое государство с основополагающими его нравственными принципами — единственное, что способно одолеть Лагерь, заместив его собой, и тем самым избавить от Лагеря и постлагерного коллективного сознания своих граждан.

Когда Лагерь построен в душах, амнистия ничего не значит. Выход возможен только посредством целенаправленных нравственных усилий. Больше — никак: бегство приводит всё в тот же самовосстанавливающийся Лагерь. И потому мы, как никто, знаем, что Россия — это не только ГУЛАГ. И что всякая смерть может оказаться Успением.

* Возможно, русский острог, а прежде монастырские тюрьмы — явление, параллельное европейской инквизиции? Но как всё по-другому: острог — перевоспитание (пусть даже и дрессура) сознания, а католическая инквизиция (и вообще борьба с инакомыслием) — это выжигание, переформатирование сознания (не от тех ли костров — шоковая терапия либеральных экономистов?).

Осень-зима 2000 г.