Мы едем, едем, едем...

Обзор подготовлен аналитической группой «ОК» по материалам сборника:
В движении добровольном и вынужденном. Постсоветские миграции в Евразии (Под ред. А.Р.Вяткина, Н.П.Космарской, С.А.Панарина). — М.: «Наталис», 1999. — 320 с.

Время захватывать участки, время - обустраивать их. Фото А.Канищева
В конце 80-х годов страны Запада испытали страх перед миграционной волной, якобы надвигающейся на них с Востока. Он спровоцировал настоящий исследовательский бум: срочно требовалось заполнить пробелы в знании о миграционной ситуации в СССР. Между прочим, пробелы эти не были столь громадными, как казалось поначалу. С точки зрения исследований миграций, СССР вовсе не был terra incognita. Конечно, депортации целых народов и другие принудительные перемещения людей в сталинскую эпоху вряд ли могли стать предметом свободного и серьезного научного анализа. Однако если оставить в стороне наиболее чувствительные для режима сюжеты, все прочие миграции в СССР могли изучаться достаточно плодотворно...

Страхи 80-х рассеялись довольно быстро, отсутствие опасности осознали не только в академических, но и в высших политических кругах европейских стран. В 90-е годы исследования миграций в странах СНГ и Балтии получили новый импульс в связи с обострением проблемы русских диаспор. Миграционный отток русскоязычного населения из этих стран (в ряде случаев это было просто бегство из районов этнических и военных конфликтов) опять побуждал и политиков, и ученых к «быстрому реагированию».

Впрочем, политизированность постсоветских миграционных процессов сильно осложняет и строго научные изыскания в этих областях. Ею определяются как исследовательские приоритеты, так и недостаточное внимание к тем или иным проблемам. Так, сейчас очевидна неполнота наших знаний о положении нерусских диаспор и их миграционном поведении.

За 1991-97 годы чистая прибыль населения России за счет мигрантов из стран СНГ и Балтии составила 3 млн. 411 тыс. человек. Из новых независимых государств в Россию переселилось значительно больше людей, чем наоборот. Причем в большинстве случаев показатели притока в Россию из бывших союзных республик и оттока из нее в ближнее зарубежье были просто несопоставимыми. Скажем, в пиковом по масштабам миграции 1994 году относительно умеренное (в 1,6-2,3 раза) превышение в пользу России числа прибывших над числом выбывших образовалось только в результате ее миграционного обмена со славянскими республиками и Молдовой. Из прибалтийских же республик Россия получила населения в 5,6-18,9 раза больше, чем отдала, из государств Закавказья — в 8,1-24,5 раза больше, из Центральной Азии — в 7,2-13 раз.

Возможны два основных объяснения явному предпочтению, оказываемому мигрантами России. Первое: поскольку подавляющее большинство переселенцев в Россию составили русские и вообще представители народов, чьи этнические ареалы находятся на ее территории, то имело место этническое предпочтение. Второе: сравнительно с другими постсоветскими государствами в России даже после августа 1998 года больше возможностей для вознаграждающей занятости и социальной мобильности, чем в большинстве стран ближнего зарубежья. А лучше других этими возможностями могут воспользоваться выходцы из российских по происхождению меньшинств в бывших союзных республиках: они более урбанизированны и образованны, по своей профессиональной квалификации и отраслевой специализации больше отвечают требованиям, предъявляемым рынком труда в России, чем представители титульных народов. Сам этот рынок более емок, более диверсифицирован, причем не только в отраслевом, но и в региональном отношениях. Поэтому миграция в Россию, хотя и этноизбирательная по своему наполнению, все же не такая, в которой этнические мотивы выезда берут верх над прочими мотивами.

Однако пока только о мигрантах-украинцах можно с уверенностью сказать, что их приток в Россию в основном вписывается в модель добровольной экономической миграции. Об этом косвенно свидетельствует география выезда украинцев: более чем какая-либо другая титульная нация, они за последние годы освоили в России трудонедостаточные районы европейского Севера, Сибири и Дальнего Востока, откуда происходит отлив российского населения и где сохраняются возможности получения высоких заработков.

Наиболее крупные отряды мигрантов устремляются в Россию из новых независимых государств Центральной Азии. Напомним: всего за 1991-97 годы чистый прирост населения Российской Федерации в результате миграционного обмена с ближним зарубежьем составил 3 млн. 411 тыс. человек. Из них 2 млн. 207 тыс., или 64,7%, пришлось на долю Казахстана, Узбекистана, Таджикистана, Кыргызстана и Туркменистана. В свою очередь, почти половина прироста, обеспеченного Центральной Азией (49,6%), образовалась благодаря оттоку русских и русскоязычных из Казахстана. За семь лет Россия в ходе обмена населением с Казахстаном получила 1 млн. 094 тыс. человек — 32,1% общей массы нетто-миграций между нею и бывшими республиками СССР. Важно и то, что Казахстан — единственное государство, в котором после всеобщего спада миграции в Россию в 1995-96 годах произошел новый ее подъем. Как следствие, удельный вес «персонального» вклада Казахстана в чистый прирост населения России в 1997 году достиг 48,6%.

Ситуация отчужденности меньшинства от большинства и конфликтной (или близкой к конфликтной) скрытой напряженности в их отношениях, сложившаяся в Казахстане в начале 90-х годов, все еще остается одной из главных причин миграции в Россию из этой страны. Во многом она характерна и для других частей «ближнего зарубежья»; да и в самой России выделяются регионы (например, республики Северного Кавказа), где схожая ситуация уже сформировалась или формируется. Вместе с тем она не является всеобщей для постсоветского пространства. В некоторых независимых государствах изначально были сильны (Украина, Беларусь) либо со временем начали действовать (Молдова, Литва) факторы устойчивой интеграции меньшинств. Возможно, именно этим объясняется особенно резкое падение показателей выезда русскоязычных из соседнего с Казахстаном Кыргызстана.

Впрочем, само по себе ослабление миграционного оттока — еще не доказательство успехов интеграции. Существует целый ряд обстоятельств, под влиянием которых миграция меньшинства может сокращаться параллельно с сохранением и даже усилением у значительной его части установки на выезд. Это может быть особенно тяжелое экономическое положение этнической группы с высокой склонностью к переселению или разного рода помехи, чинимые властями (вроде моратория на продажу квартир в Туркменистане). В обоих случаях люди просто не в состоянии изыскать средства для переезда. Заметную роль может сыграть опережающий рост цен на транспортные услуги — особенно если он происходит в стране въезда. Сокращение оттока может быть и следствием исчерпания миграционно активного населения, принадлежащего к меньшинству (как это случилось в Армении и Таджикистане).

Чтобы очертить внешние контуры этнической миграции и раскрыть ее внутреннюю структуру, необходимо рассмотреть мотивы миграции. По этому принципу этнические мигранты могут быть разделены на недобровольных и добровольных.

Среди недобровольных мигрантов легко выделяются люди, для которых главным побудительным мотивом переселения является стремление обрести не столько целостную физическую безопасность, сколько одну ее составляющую — защищенность от насилия. Это беженцы, вынужденные искать в России убежища. Простой перечень мест, откуда выбывали ищущие убежища, говорит о том, что главный признак, по которому та или иная группа в постсоветском пространстве становилась жертвой насилия, — этнический.

Второй крупный отряд недобровольных мигрантов образуют люди, чей отъезд не носит характера поспешного бегства. Им не надо спасать жизнь, угроза насилия если и маячит перед ними, то в сравнительно отдаленной перспективе: они еще могут позволить себе роскошь беспокоиться о защите души, а не только ее физической оболочки. Данный отряд образуют трудовые мигранты советской эпохи и их потомки, а также потомки тех, чьи предки пришли на земли, присоединенные к России в XVIII-XIX веках. Всех их объединяет то, что они вольно или невольно содействовали строительству империи — сначала Российской, потом советской. В результате их собственные судьбы и судьбы их детей и внуков попали в тесную зависимость от того, что происходило с империей, — от ее роста, расцвета, упадка и крушения.

Дети империи — это русские или сильно русифицированные представители народов, чей этнокультурный ареал находится на территории бывшего СССР, а то и в дальнем зарубежье (немцы, поляки, греки). В известной мере в их состав попадают также маргинальные ассимилированные группы выходцев из титульных народов — горожане во втором-третьем поколениях, для которых русский язык и русская культура значат больше, чем этнические корни. В массе своей дети империи заняты в наукоемких и капиталоемких отраслях. Их также отличает высокий уровень урбанизированности. На момент распада СССР они повсюду, кроме Казахстана, были в абсолютном меньшинстве по отношению к титульным народам союзных республик. В силу своего происхождения и культурных предпочтений они отождествляли себя с общесоюзным большинством — громадным русским «материком» в составе советского населения. Независимость одним махом лишила их этой важной составляющей безопасности идентичности, и поток детей империи хлынул в Россию: только там они могут избавиться от статуса национального меньшинства и вернуть себе привычный статус государственного большинства.

Добровольные этнические мигранты тоже распределяются на два больших отряда. В один попадают те, у кого мотивы выезда хотя бы частично связаны с беспокойством о сохранении этнокультурной идентичности; другой объединяет мигрантов, у которых такого рода соображения в качестве причин вообще отсутствуют.

Первый отряд образуют репатрианты. Он направляется главным образом за пределы постсоветского пространства. Соответственно, в национальном отношении он состоит в основном из тех счастливчиков, чья историческая родина располагается в капиталистическом раю. Или, на худой конец, там имеется крупная диаспора, готовая помочь в первоначальном обустройстве. Это немцы, евреи, армяне, греки. Только крымские татары перемещаются в пределах СНГ — из Центральной Азии на территорию Украины. И, пожалуй, только их переселение представляет бесспорный случай репатриации одновременно и этнической, и добровольной (хотя на их решения о переезде повлияла все-таки и угроза физической безопасности на прежнем месте проживания: одни были непосредственно затронуты ферганским погромом, у всех остальных стояла перед глазами печальная судьба месхетинских турок).

У большинства же репатриантов мотивация переезда более размытая, что помещает их в промежуточное положение между массивами недобровольной и добровольной миграции. В то же время в социальном плане многие репатрианты похожи на детей империи. Они тоже попали в сильнейшую зависимость от империи и с ее крахом испытали острый кризис идентичности. Правда, зависимость эта не всегда была позитивной: нередко они были пасынками империи, принадлежали не к «главному» народу, а к народам-изгоям, подозреваемым в предательстве (немцы) или имманентной неблагонадежности (евреи). Вместе с тем, когда они жили на русских «островах», то если и не отождествлялись титульными народами со «старшим братом», то, по крайней мере, находились под защитным зонтиком высокого статуса разделяемой ими русской культуры — хотя и заплатили за это далеко зашедшей русификацией.

Отличительная особенность последнего отряда этнических мигрантов заключается в том, что он формируется под доминирующим влиянием экономических мотивов выезда. Если он и обретает этническую природу, то происходит это на стадии следствий. Это — торговые меньшинства. Они собираются в относительно крупные агрегации, что облегчает их солидарный ответ на обстоятельства по месту прибытия. Как следствие — они гораздо чаще могут совершать поступки, провоцирующие локальные микроконфликты.

Торговые меньшинства заметно различаются по этническим и расовым признакам. В то же время их состав меняется довольно быстро. Так, узбеки и вьетнамцы, еще недавно игравшие заметную роль на российском рынке, по разным причинам и в разное время его в значительной мере покинули. Зато к прочно удерживающим свои позиции «кавказцам» прибавились китайские торговцы, с Дальнего Востока быстро распространившиеся по всей России.

Постсоветская миграция «мигрирует» в сторону от предшествовавших ей советских стандартов: от экономических к этническим и политическим мотивам, от внутригосударственных к межгосударственным маршрутам, от относительно упорядоченных и частично регулируемых перемещений к перемещениям хаотическим и совершенно не регулируемым. Однако в этой сумятице перемен вырисовывается новое системное качество, прослеживаемое во многих миграционных ситуациях либо на стадии причин, либо на стадии следствий. Угроза безопасности этнокультурной идентичности — вот что превращает этническую миграцию, еще недавно не признаваемое и как бы случайное ответвление советской трудовой миграции, в мощный миграционный поток.

В политическом отношении постсоветское пространство представляет собой сейчас череду строительных площадок. На каждой сооружается отдельный дом — независимое государство. Строительство ведется, однако, не на пустом месте. Новые государственные образования воздвигаются на фундаменте прежнего политико-административного устройства СССР. Союз же был государством наднациональным; межреспубликанские границы внутри него должны были со временем превратиться в чистую фикцию. Но и советский фундамент покоится не на девственной почве: он подстилается мощными историческими отложениями, наслоившимися за тысячелетия догосударственных или автономных от воли государств передвижений, смешений и растворений этнических групп за столетия существования локальных государств и универсальной Российской империи.

«ОК», №1(7), 2000 г.

Крымские татары: возвращение на родину

Специалисты единодушны: пик крымскотатарской миграции миновал; многие страхи, связанные с репатриацией народа, не оправдались; в то же время десятилетний мониторинг миграционного процесса позволяет сделать как некоторые вполне обоснованные выводы, так и не столь обоснованные, но любопытные заключения.

Население Крыма к концу 1980-х годов едва воспроизводило себя (размеры естественного прироста в 1989 году составили всего 9515 человек, то есть 3,9 %) и численность его росла, в основном, за счет положительного сальдо миграции. Репатриация крымских татар несколько омолодила возрастную структуру населения, причем особенно заметно — на селе. Но этот эффект носит весьма ограниченные масштабы — и не только из-за исчерпания потенциала иммиграции, но и из-за низких норм детности в крымскотатарских семьях. Если бы репатриация проходила при более благоприятных обстоятельствах (экономических, социальных), был бы возможен временный всплеск рождаемости, но сохраняющиеся тяжелые социально-бытовые условия, безработица и упадок системы здравоохранения ясно указывают на то, что момент для скачка упущен, а всеобщее распространение практики контроля брачной рождаемости не позволяет рассчитывать на случайности. Среди еще остающихся в Средней Азии преобладают лица среднего и пожилого возрастов, и продолжение репатриации (если оно будет иметь место) только нарастит вершину «возрастной пирамиды», неминуемо ухудшая показатели естественного воспроизводства. Таким образом, при всех локальных особенностях Крыма речь здесь может идти в лучшем случае лишь о слегка расширенном естественном воспроизводстве крымскотатарского этноса.

Профессионально-образовательный уровень репатриантов в целом весьма высок, а набор специальностей и послужные списки никак не подтверждают стереотипные в прошлом представления о поголовном огородничестве и, в частности, «помидорной» специализации татар. В возрасте от 25 до 50 лет доля лиц с высшим и незаконченным высшим образованием составляет 23,5%, а со средним специальным — 53%. Спектр специальностей очень широк: от нефтяников-буровиков до технологов-кондитеров и от газосварщиков до профессиональных художников и музыкантов.

В условиях трудностей, которые складывались на фоне объективно развивавшейся экономической депрессии, в среде крымских татар-репатриантов углубляется очевидная социальная дифференциация. Крупные торговцы, представители теневого бизнеса, политическая верхушка и криминальные круги, быстро адаптировавшись, интенсивно наращивают свое благосостояние. Все остальные при переезде понесли немалые потери и в статусе, и в жилищно-бытовом отношении, и в финансовом плане.

Вместе с тем необходимо подчеркнуть, что энергия, предприимчивость и почти полное отсутствие иждивенческих установок у крымских татар дают им ощутимые преимущества по сравнению с местным населением. Любопытным подтверждением этого тезиса является распределение ответов на вопрос о первоочередных задачах власти: так, обеспечение людей продовольствием и товарами по доступным ценам являлось первоочередной задачей власти для 32% русских жителей крымского села и 40% украинцев, но среди крымских татар такой ответ дали лишь 19% (обследования 1992-94 гг.).

На фоне многочисленных замечаний крымскотатарского населения о недостаточности общения с русскоязычными (в Крыму это слово является фактически синонимом слова «русский») стоит отметить такой любопытный культурологический момент, как неудовлетворенность наиболее образованных и культурных репатриантов интеллектуальным уровнем крымских русских, уж не говоря об определенных этических претензиях к последним. Крымские татары довольно единодушно и с заметным разочарованием отмечают существенно более низкий культурный «потолок» местных жителей в сравнении с русскими Средней Азии.

Перепись 1989 года показала, что 69% крымских татар проживало в городах, обладая всеми или почти всеми удобствами (водопровод, канализация, полная газификация и электрификация). Впрочем, и те, кто жил в сельской местности, не могли пожаловаться на отсутствие коммунальных удобств (кроме, пожалуй, канализации). Естественно, что практически во всех их поселках были дороги и тротуары с твердым покрытием, а 44% семей пользовались, как показали данные опросов, домашним телефоном.

В Крыму ситуация для репатриантов решительно ухудшилась. Начать с того, что подавляющее большинство добровольно или вынужденно поселились в сельских населенных пунктах. По данным Э.Люманова, специально занимавшегося этим вопросом, с 1989 по 1993 годы в сельской местности разместилось 107 тысяч репатриантов (73%), а в городах — только 39 тысяч (27%).

Отважилось бы большинство крымских татар бросить все ради воспоминаний детства для уже немногих, ради опоэтизированных рассказов родителей или бабушек для большинства, ради чисто национальной идеи, пусть даже пропагандистски приукрашенной? Беседы и интервью с более чем пятью сотнями респондентов убеждают, что наряду с исторической памятью важнейшей причиной массовой репатриации стал расцвет в азиатских республиках национализма в самых различных его проявлениях, что привело к откровенному «выдавливанию» так называемых русскоязычных, а следовательно, и крымских татар, которые для коренных национальностей всегда оставались чужаками. В условиях торжествующего национализма, даже шовинизма в большинстве молодых государств постсоветского пространства в сознании любого малого народа представление о безопасности стало сопрягаться исключительно с исторической родиной, «родной» землей.

К началу 1997 года в Крыму постоянно проживало около 260 тысяч крымских татар из общего их числа в 380-400 тысяч, разбросанных по всей территории бывшего Союза ССР. Это означает, что в Центральной Азии осталось не более 100-110 тысяч (остальные рассеяны по прочим республикам, хотя львиная доля их проживает в России и на Украине). Таким образом, 110 тысяч — это максимально возможный объем потенциальной миграции, хотя вполне может оказаться, что в реальности число это на 10-20 тысяч меньше.

Не менее важен вопрос о том, кто остался в Центральной Азии, по каким причинам это произошло и каковы их планы на будущее. Так, осенью 1996 года демографическая структура центральноазиатских крымских татар была существенно искажена: преобладали лица среднего и особенно старшего возраста, а также учащаяся молодежь. Очень мало детей дошкольного возраста и представителей группы 20-35-летних. Все лица среднего возраста имеют квалифицированную и высококвалифицированную работу, у всех есть благоустроенное жилье в виде отдельного дома или городской квартиры с удобствами, дети учатся, пожилые почти без задержек получают пенсию. Все прекрасно информированы о положении дел в Крыму и уже не испытывают каких-либо иллюзий, хотя подавляющее большинство искренне мечтает о переезде на родину. Сможет ли реализоваться эта мечта? Теперь уже совершенно очевидно, что не для всех. Люди старшего поколения, у которых нет молодых и состоятельных родственников, не имеют реальных шансов попасть на родину, поскольку общественные или партийные крымскотатарские структуры ни сейчас, ни в ближайшей перспективе не будут обладать теми средствами, на которые можно было бы перевезти и обеспечить жильем малоимущих стариков.

Для людей же среднего поколения и среднего достатка на первом месте стоят не финансовые проблемы переезда (на это у них средств хватит), а грозные перспективы безработицы в Крыму. Разваливающееся сельское хозяйство и полумертвая промышленность полуострова пугают квалифицированных рабочих, опытных инженеров и врачей. Многих отталкивает специфика курортной занятости, далеко не всех привлекает рыночный прилавок, а уж ходить в местный меджлис с протянутой рукой и вовсе неприемлемо. Есть и другие «но». Бывая в Крыму у родственников и друзей, «среднеазиаты» встревожены общекультурными последствиями столь тяжело протекающей репатриации. Непомерные усилия, затраченные на строительство и элементарное обустройство, лишают людей спокойствия и самого минимального досуга; произошло резкое обеднение культурной жизни: люди забыли, что такое театр, книги и просто разговор не о цементе и ценах на виноград. Репатриация совпала с тяжелейшим социально-экономическим кризисом в Крыму, и сфера культуры по старой советской традиции пала его первой жертвой. Есть и социально-психологические издержки, так как изматывающий «домостроительный» режим сказался на межличностных отношениях, обострил недопустимое в прошлой среднеазиатской жизни противостояние отцов и детей. Все это стало факторами сдерживания и весомыми аргументами для откладывания желанного в целом переезда.