Миссия.
Украинская диаспора как системообразующий фактор российской государственности

Андрей ОКАРА

При всем этническом и культурном многообразии Российской империи и ее геополитического преемника — Советского Союза — любые масштабные проекты в них осуществлялись на основе альянса великорусского и украинского народов. Российская империя, при всех возможных претензиях к ней, была совместным великорусско-украинским политическим феноменом. Когда гармония этих отношений по тем или иным причинам нарушалась, страдали не столько отдельно Россия или отдельно Украина — страдал весь восточноевропейский цивилизационный проект, являвшийся (в явном или завуалированном виде) продолжением проекта византийского.

Именно Украина стала той «критической массой», которая превратила в XVIII веке Московское царство в Российскую империю, в 1922 году позволила образовать СССР (собственно в качестве союзного государства, а не унитарного с автономиями), а в 1991-м — ликвидировать это государство. Именно Украина превратила СНГ в пустую формальность, консолидировав на постсоветском пространстве антимосковски настроенные режимы в неформальный блок ГУУАМ.

Примечательно, что только после присоединения части Украины к Московскому царству в середине XVII века государственная идеология последнего обогащается «киевским» сюжетом (во многом благодаря «Синопсису» Иннокентия Гизеля) — четко осознанным представлением об исторической преемственности между Киевской и Московской Русью, а также представлением о «триедином русском народе» и о самодержце «Великой, Малой и Белой Руси»; первым же идеологом империи стал украинский барочный писатель Феофан Прокопович. В определенном смысле Российская империя образовалась путем синтеза московской системы власти и киевской образованности, а импероосновательной мистерией стала для нее Полтавская битва, значительно пошатнувшая положение собственно украинской государственности.

В последующий период российский имперский дискурс своим развитием и углублением в немалой степени обязан мыслителям, писателям, государственным и церковным деятелям украинского происхождения — Св. Димитрию Ростовскому (Тупталу-Савичу), братьям Разумовским, Гоголю, Михаилу Максимовичу, Св. Иоанну Шанхайскому (Максимовичу), Св. Лаврентию Черниговскому. Почти все отцы-основатели евразийства были этническими украинцами (и «малороссами» по культурно-политической ориентации) — именно они в наибольшей (хотя и явно недостаточной) степени осознали роль украинского начала в строительстве Большого Континентального Пространства.

Государственность, оформленная в царствование Петра I, была в значительной степени искажением идеала сакральной цивилизации, что проявилось — кроме всего прочего — также и в подавлении собственно украинского начала. Русификация Украины, унификация культурной и политической сферы по «петербургскому стандарту» вопреки расхожему заблуждению вела именно к ослаблению, а не к усилению имперского начала, свидетельствовала об отходе от принципов священной Империи в сторону западнических либеральных и абсолютистских моделей. В пределах Российской империи оказалось невозможным реализовать ни имманентно великорусские, ни имманентно украинские этические и метафизические идеалы: новое полусекулярное полицейско-бюрократическое государство перемололо и Московское царство (в XVII веке), и Запорожскую Сечь (в XVIII веке) с их эсхатологической устремленностью и системой сакральных идеалов.

Российская империя, а потом и СССР были бы во всех отношениях более устойчивыми структурами, если изначально позиционировали бы себя на уровне официальной идеологии прежде всего как великорусско-украинские проекты, если бы украинская шляхта и дворянство были легализована в политико-правовом пространстве Российской империи именно как украинские. Если бы, в конце концов, два народа, а не один великорусский (или, как вариант, «единый русский народ», понимаемый как совокупность великороссиян, украинцев и белорусов, принявших русский литературный язык и отказавшихся от своих этнокультурных особенностей) считались государствообразующими.

Однако сами украинцы пока исторически реализовались не как активный формотворческий — имперообразующий — этнос, но скорее как пассивный — имперонаполняющий и импероудерживающий. Роль украинской диаспоры для России выходит за рамки обычного национально-культурного меньшинства — украинская диаспора в России имеет системообразующий характер. Так, если русские, попавшие на Украину, нередко чувствовали себя носителями определенной исторической миссии (например, установление Советской власти на Восточной Украине и в предвоенный период в Галичине, борьба с «бандеровцами» после войны, государственное и промышленное строительство), то украинцы, оказавшиеся в России и не ощущающие, как правило, никакого провиденциализма в своей миграции, службе или любой иной деятельности, фактически и были той силой, которая «собирала» Большое Евразийское Пространство, «выстраивала» многие российские регионы.

Не случайно так популярна точка зрения на этногенез великороссов (вне зависимости от ее исторической достоверности или научной адекватности) как на процесс постоянной миграции представителей древнерусских племен с территории современной Украины в Северо-Восточную Русь и культурной ассимиляции ими местных угро-финских и туранских племен. В XVII-XX веках этот процесс, согласно подобной точке зрения, трансформировался в непрекращающуюся миграцию украинцев в Россию и их «растворение» в великорусской среде.

Испытывая привязанность к степному и лесостепному ландшафту, украинцы более или менее равномерно расселялись по пространству Большой Евразийской Степи в широтном диапазоне Украины, т.е. на юге европейской части России, в Казахстане, на Дальнем Востоке (похожие ландшафты украинские эмигранты заселяли по всему миру — в США, Канаде, Латинской Америке, Австралии).

Большое Евразийское Пространство (особенно Северный Кавказ, Кубань, Нижнее Поволжье, Башкирия, Казахстан, Западная Сибирь, Дальний Восток — «Зеленый Клин») удерживается с XVII века и до сих пор в значительной степени именно этническими украинцами и их ассимилированными потомками: духовенством и чиновниками, крестьянами-переселенцами и казаками, военными и инженерами оборонных предприятий, нефтяниками и газовиками, изгнанными с Украины во время коллективизации «куркулями» и ссыльными «бандеровцами». Украинцы играли существенную (иногда доминирующую) роль и в первоначальной колонизации азиатской части Большого Евразийского Пространства, и в «столыпинском» переселении, и на многочисленных «стройках коммунизма», и в миграциях советского времени — освоении Сибири, Крайнего Севера, казахстанской Целины.

В 1639 году сподвижники Ермака с символичными именами — восьмидесятилетний казак Иван Черкас Александров («черкасами», как известно, называли в XVII веке восточных украинцев) и Иван Московитин — дошли до Охотского моря и основали на побережье будущий город Охотск, что означало выход славянского евразийского государства к Тихому океану.

Возможно, для понимания «удерживающей» миссии украинского начала в России символичны и фамилии современных губернаторов граничных российских регионов (по состоянию на лето 2000 года): на западном направлении — Леонид Горбенко и Михаил Прусак (Калининградская и Новгородская области), на восточном — Евгений Наздратенко (Приморский край), север — Александр и Алексей Лебеди, Леонид Рокецкий (Красноярский край, Хакасия, Тюменская область), юг — Николай Кондратенко и Евгений Савченко (Краснодарский край и Белгородская область).

На освоенные земли украинцы принесли свои методы хозяйствования, свои стереотипы поведения, свою кухню, свое отношение к земле, сельскохозяйственные традиции и шире — свой образ обустройства окружающего мира. А элементы народной материальной культуры, как известно, намного стабильнее, чем национальное сознание, которое размывается уже во втором-третьем поколении переселенцев. В современной России немного людей, у которых не было бы родственников на Украине или украинских предков; украинское этическое влияние изменило антропологический облик великорусского народа. Недаром в последнее время выделяется отдельный великорусский этнический подтип — «украинский» (наряду с поморами, сибиряками, донскими, уральскими и прочими казаками, старообрядцами некоторых согласий, центрально-российским подтипом и т.д.). Несомненно также, что отток пассионарных мигрантов из Украины в Россию и другие республики бывшего СССР — на удержание Большого Евразийского Пространства — значительно ослаблял собственно украинский социальный, технологический и культурный потенциал.

Украинская диаспора России имеет колоссальное значение и для украинского государства — без восточной диаспоры не может быть соборной Украины. Как правило, российским украинцам не присуще чувство ущербности, «младшего брата», им понятнее глобальный и стратегический масштаб мышления, для них естественен евро-азийский опыт (как чисто практический, скажем, совместное проживание с неславянскими народами, так и экзистенциальный).

Теперешняя прозападная ориентация значительной части украинской элиты может рассматриваться — помимо всего прочего — как контрреакция на доминирующее в официальной дореволюционной и советской идеологии представление о национальном призвании России и Украины: Россия мыслилась вполне эсхатологично — как «собирательница земель», «защитница православных народов», «надежда мира», «оплот коммунизма», а Украина — как «житница», «кадровый резерв», «всесоюзная здравница».

Внутри самой России существуют несколько цивилизационных «швов», по которым при крайнем обострении тех или иных неблагоприятных обстоятельств государственное пространство может распасться. К таковым можно отнести границу славянских / неславянских регионов, «синего» / «красного» электоральных поясов, южно-великорусских / северо-великорусских субэтносов на европейской части России, границы доминирующего влияния различных группировок региональной элиты и т.д. Особенность реэтнизации — этнокультурного возрождения — украинской диаспоры заключается в том, что процесс этот не несет никакой угрозы национальной безопасности России.

В силу различных исторических и культурных обстоятельств, украинско-российские отношения основываются на принципе позиционирования российского начала как активного, а украинского — как пассивного. Поэтому именно грамотная и разумная политика российской власти в отношении украинской диаспоры России может иметь не только узколокальное (культурное и образовательное) значение, но и стратегическое — крайне важное для правильной конфигурации сил на постсоветской, общеевропейской и даже общемировой политической арене.

«ОК», №17, 2001 г.