Общественное служение поэта.
Заметки после юбилея

Август ЛИНДБЕРГ

Совершенно очевидно, что общественное и политическое значение творчества нашего великого поэта и мыслителя до сих пор мало оценено и совершенно не «принято к сведению». Его не столь многочисленные высказывания на общественные темы показывают, сколь удивительным образом сочетались в нем приверженность национальным идеалам и понимание мировой истории.

1.
Отмечая «национальный характер» в качестве важнейшей особенности пушкинского творчества, Николай Васильевич Гоголь среди прочих его достоинств выделил следующее: «Поэт даже может быть и тогда национален, когда описывает совершенно сторонний мир, но глядит на него глазами своей национальной стихии, глазами всего народа, когда чувствует и говорит так, что соотечественникам его кажется, будто это чувствуют и говорят они сами».

Всякому сколько-нибудь знакомому с историей русской культуры известно, какое значительное место в ней занимает тема «самоопределения», наиболее полно и ярко отразившаяся в литературе. И в этой связи становится совершенно понятным, почему именно Пушкину довелось сыграть определяющую роль не только в истории отечественной словесности, но и российского государства и общества в целом, являясь не только «первым поэтом», но и «умнейшим человеком России» (по определению императора Николая I).

Сегодня, возможно, несколько странно говорить о самоопределении в стране, грандиозные достижения которой в сферах человеческого духа на протяжении последнего тысячелетия неизменно были связаны со становлением и развитием православной культуры.

Очевидно, что Пушкин глубоко понимал исключительную роль православия как определяющего фактора высокой «жизнеспособности» социальной и культурной истории России. Он считал, что «мы обязаны монахам нашей историей, следовательно, и просвещением». Ибо «есть образ мыслей и чувствований, есть тьма обычаев, поверий и привычек, принадлежащих исключительно какому-нибудь народу. Климат, образ жизни, вера дают каждому народу особенную физиономию, которая более или менее отражается в поэзии, ...а греческое вероисповедание дает нам особенный национальный характер».

Кстати, весьма важным обстоятельством, которое уместно вспомнить в данном случае, является то, что глубокие связи пушкинской литературы с народной жизнью и многовековой историей признавали многие современные ему европейские критики, представители, так сказать, «стороннего мира». Но что представляется особенно интересным и, возможно, для нас сегодня даже несколько удивительным, они в своих оценках не делали особого акцента на космополитизме поэта, столь «милом сердцу» многих их современных коллег.

Так, один из известнейших немецких писателей и литераторов XIX века, крупнейший специалист в области исследований русской культуры и литературы своего времени Фернгаген фон Энзе подчеркивал, что «поэзия Пушкина служит верным и всесторонним отражением полноты современной русской жизни, и поэтому в высокой степени национальна». По его мнению, «творчество Пушкина содержит главные черты поэзии его европейских современников, поэзии «мировой скорби», разумеется, в соответствующей переработке, исключающей всякие обвинения в подражании западным образцам». Немецкий критик точно определил основную «противоположность неисцелимого европейского, «байроновского» пессимизма и гармонического совершенства, преодолевающего в творчестве Пушкина неудовлетворенность жизнью и внутренний разлад».

Другие европейские критики пушкинского творчества также отмечали удивительное художественное отражение в его поэзии народного самосознания и «натуры чисто русской, ...в самой манере чувствовать, любить и мыслить».

К концу 40-х годов XIX века относится едва ли не лучший очерк о поэзии Пушкина в европейской критике. Это статья французского критика Сент-Юлиена, который писал: «Русская литература обязана Пушкину возвращением на пути народности и самобытности, утраченные в период подражания западным образцам... Он создал школу, из которой вышла вся позднейшая русская литература с ее народностью и реализмом». Категорически отвергая рассуждения о космополитических элементах поэзии Пушкина, вызывавшие подозрения в ее подражательном характере, Юлиен выдвигает на первый план несоответствие пушкинского миропонимания, с его полнотой жизни и реальной правды, условности и доктринерству западноевропейских современников. «Напрасно искать в этом творчестве влияния нашей литературы с ее утонченностью и претенциозностью... Все здесь враждебно нашим эстетическим традициям, все принесено в жертву Богу живой действительности, нам неизвестной. Пушкина обвиняют в подражании Байрону, но английский поэт, «во всю свою жизнь понявший только один характер — именно свой собственный» (слова Пушкина), рисовал образы, созданные его фантазией; Пушкин изображал живые, реальные типы, которые встречал вокруг себя на каждом шагу...»

Надо сказать, что всякий исторический, точнее, культурно-исторический процесс — это не столько смена поколений, сколько смена культурно-психологических формаций или типов ментальности, связанная в первую очередь со сменой стереотипов мышления и поведения в меняющемся мире.
Будучи непосредственно связанной с глубинным процессом становления и развития литературного языка, являющегося вообще основой культуры, русская литература явилась определяющим фактором в формировании не только самосознания или мировоззрения, но и уникального культурно-психологического типа русского человека.

Понимая, что «вращается весь мир вкруг человека», Пушкин не мог не задаваться вопросом: вокруг какого именно человека и, следовательно, каким именно образом «вращается», т.е. формируется или строится мир. Его интересовала в первую очередь внутренняя логика истории и та диалектическая связь, что может существовать между сменой культурных формаций и изменениями в психологии людей.

Все эти изменения, несомненно, были связаны с разнообразными «инокультурными» влияниями и способностью к их ассимиляции, т.е. усвоению определенной культурой. Это, совершенно очевидно, всегда зависело от ее собственного внутреннего состояния. Высокая способность к ассимиляции — главная особенность российской культуры. Устойчивость и стабильность культурно-исторического процесса в любую эпоху и в любом географическом пространстве всегда зависели от способностей к ограничению и гармонизации элементов культурной системы, как самобытных, так и привходящих извне, — от способностей к развитию, если можно так выразиться, «по законам лирики». Ибо, как справедливо замечал пушкинский Моцарт, нигде Гармония не проявилась так ярко, как в искусстве, а если говорить о литературе — то в поэзии.

Русская литература всегда стремилась к выявлению наиболее характерных особенностей личности, и не только индивидуально-психологических, но и общекультурных, национальных, народных, а следовательно, и истоков происхождения особого и уникального национального мироощущения, находящегося в непосредственной связи с системой нравственных ценностей, определяющей сознание большинства членов общества. И в этом, можно сказать, ее основная задача.

Это свойство культуры и искусства особенно, уходя корнями в глубокую древность, становилось определяющим в исторической судьбе практически всех великих цивилизаций (в первую очередь, древнеегипетской и древнегреческой, в культурных системах которых кентавр и сфинкс стали универсальными художественными символами «соединения несоединимого»; правда, впоследствии символы эти утратили свое первоначальное значение и стали восприниматься совершенно иначе...).

2.
Выдающемуся польскому писателю конца XIX века Болеславу Прусу в предисловии к знаменитому роману «Фараон» удалось, хотя и в весьма общих чертах, но довольно точно охарактеризовать основные причины кризиса современной ему культуры — на примере упадка и гибели цивилизации древнего Египта. В частности, он отметил, что «коренные египтяне гордились медным цветом своей кожи... Цвет кожи, помогая отличать соотечественника от чужеземца, способствовал сохранению народного единства... Однако с течением времени, когда государственное здание начало давать трещины, в страну все больше стали проникать чужеземцы. Они ослабили спаянность народа, вносили раскол в общество и, в конце концов, наводнив страну, растворили в себе ее коренное население».

Многие пушкинские высказывания относительно ситуации в культуре и обществе России начала XIX века, а также причин возникновения таковой перекликаются со словами Пруса.

Так, например, размышляя об основных обстоятельствах кризиса русской словесности, он писал в 1824 году: «Причинами, замедлившими ход нашей словесности, обыкновенно почитаются общее употребление французского языка и пренебрежение русского... У нас нет еще ни словесности, ни книг; все наши знания, все наши понятия с младенчества почерпнули мы в книгах иностранных; мы привыкли мыслить на чужом языке; метафизического языка у нас вовсе не существует. Просвещение века требует важных предметов для пищи умов, которые уже не могут довольствоваться блестящими игрушками, но ученость, политика, философия по-русски еще не изъяснялись. Проза наша еще так мало обработана, что даже в простой переписке мы принуждены создавать обороты для понятий самых обыкновенных, и леность наша охотнее выражается на языке чужом, механические формы которого уже давно известны...»

Пушкина действительно глубоко волновали вопросы политики государства в области культуры, имевшие, по его мнению, первостепенное значение для развития общества. Отношения государства и культуры, по существу, превратились не только в один из главных аспектов, но и в основной фон его творчества в целом. Эволюция последнего фактически стала отражением его осознания идейного содержания мировой и, в первую очередь, европейской литературы. Основной негативной чертой европейской литературы, по мнению Пушкина, был исключительный психологический схематизм, лежащий в основе крайне рационалистической философии западной культуры с ее традиционно утилитарным подходом к жизни в любых ее проявлениях. «Самоутверждение во всех видах, чувствах и страстях, ...самоутверждение любой ценой, ...война всех против всех», — так сформулировал это состояние Гоббс, соотечественник Шекспира, точно охарактеризовав внутреннее содержание драматургии последнего.

В таком контексте совершенно удивительным и неправдоподобным представляется «миф» о якобы восторженном отношении самого Пушкина к европейской материалистической философии, о его чуть ли не преклонении перед Вольтером, о котором на самом деле он совершенно недвусмысленно высказался в статье 1834 года «О русской литературе, с очерком французской»: «Между тем, дух исследования и порицания начинал проявляться во Франции. Ничто не могло быть противоположнее поэзии, как та философия, которой XVIII век дал свое имя. Она была направлена против господствующей религии, вечного источника поэзии у всех народов, и любимым орудием ее была ирония, холодная и осторожная, и насмешка, бешенная и площадная. Вольтер, великан сей эпохи, овладел и стихами как важной отраслью умственной деятельности человека. Он написал Магомета с намерением очернить католицизм ...наконец, и он однажды, в своей старости, становится «истинным поэтом», когда весь его разрушительный гений со всей «свободой» излился в циничной поэме, где все высокие чувства, драгоценные человечеству, были принесены в жертву демону смеха и иронии. Влияние Вольтера было неимоверно!»

Пушкинское творчество, несомненно, явилось не только глубочайшим исследованием истоков этой разрушительной идеологии, но также выявило ее роль в формировании русской культуры. И в этом смысле его частые обращения к сюжетам, так или иначе связанным с европейской историей, говорят сами за себя. Они были попыткой определения самостоятельного направления в развитии как русской культуры, так и русского общества, задачи которого и состояли в развитии самобытности русской культуры, безусловно, православной по содержанию.

Не имея возможности всестороннего анализа пушкинского творчества в рамках настоящей статьи, нельзя, однако, не обратить внимания на публицистику Пушкина, посвященную данной теме. Тем более что в немногих ее образцах, малоизвестных современной читающей публике, он показал себя не только выдающимся литератором, но и незаурядным политиком, будучи в этом смысле истинным воспитанником «гнезда Сперанского» — Царскосельского лицея, который и создавался специально для «образования юношества, особенно предназначенного к важным частям службы государственной».

Совершенно не случайно в известной «Записке о народном воспитании», написанной специально для императора Николая I по личной просьбе последнего в 1826 году, он вновь особо подчеркнул опасность для общества отсутствия продуманной политики государства в области культуры: «Последние происшествия обнаружили много печальных истин. Недостаток просвещения и нравственности вовлек многих молодых людей в преступные заблуждения. Политические изменения, вынужденные у других народов силою обстоятельств и долговременным приготовлением, вдруг сделались у нас предметом замыслов и злонамеренных усилий...

Не одно влияние чужеземного идеологизма пагубно для нашего отечества; воспитание или, лучше сказать, отсутствие воспитания, есть корень всего зла. «Не просвещению (сказано в высочайшем манифесте от 13 июля 1826 года), но праздности ума, более вредной, чем праздность телесных сил, недостатку твердых познаний, должно приписать сие своевольство мыслей, источник буйных страстей, сию пагубную роскошь полупознаний, сей порыв в мечтательные крайности, коих начало есть порча нравов, а конец — погибель». Скажем более: одно просвещение в состоянии удержать новые безумства, новые общественные бедствия».

Очевидно, что для Пушкина и вопросы цензуры не имели самодовлеющего, изолированного значения, а рассматривались исключительно как часть всеобъемлющей культурной политики государства. Политики, имеющей совершенно точную направленность в определении национально-культурных и религиозно-психологических приоритетов.

«ОК», №1(7), 2000 г.