Сметана.
Истоки и смысл крымского сепаратизма

Дмитрий СИНИЦА

Один из трех крупнейших в СССР специалистов по системному анализу Валерий Сагатовский

Сепаратизм — политическое движение, ставящее своей целью отделение какого-либо региона от основной территории страны.

Явление «крымского сепаратизма» возникло в 1991 году и угасло к 1998-му. Его сторонники хотели отделить полуостров от Украины и либо присоединить к РФ, либо войти в новый Союз наравне с Россией и Украиной, либо превратить в самостоятельное «островное» государственное образование.

Рассматриваемое явление следует отличать, во-первых, от этнических движений региона, прежде всего от крымскотатарского, во-вторых, от деятельности партийно-советского аппарата конца 80-х — начала 90-х, преследовавшей цель перераспределить полномочия между Симферополем и Киевом в пользу органов власти области, а затем автономии.

Политический актив крымских татар, в частности, руководство меджлиса, стремится не столько к переделу существующих границ, сколько к изменению структуры правящей элиты Крыма, с обязательным включением в нее себя в качестве поводыря и распорядителя татарских судеб и душ. Тема отделения от Украины если и рассматривается в их среде, то сугубо конфиденциально, как перспективная задача, и в открытой печати не обсуждается. На «штабах» меджлиса и в местах проведения его шумных мероприятий демонстративно вывешиваются рядом государственный украинский и «этнический» крымскотатарский флаги. Возможно, «меджлисовцы» и сепаратисты, но латентные, и речь в данном материале не о них.

Бывший партийно-советский аппарат области (в значительной мере сохранившийся и доныне «под крышей» Совета министров и Верховной Рады АРК) также воздерживался от прямых призывов к нарушению территориальной целостности Украины. Его задача сводилась к тому, чтобы регион (точнее, его правящий слой) получил в составе Украины примерно такие же полномочия, как региональные элиты субъектов РФ. Именно для этого область и преобразовали в автономию. Самое большее, на что претендовали аппаратчики, — конфедерализация страны и установление связей «Симферополь—Киев» на договорной основе. К этой цели они были ближе всего в период спикерства Николая Багрова.

«Настоящий» крымский сепаратизм связывается в массовом сознании с Республиканским движением Крыма (РДК).

От сепаратизма следует отличать ирредентизм — движение, целью которого является восстановление ранее нарушенной целостности государства (в нашем случае России—СССР, хотя сам термин исторически возник в Италии XIX века). Разумеется, среди тех, кто в 1991-98 гг. боролся за государственную самостоятельность Крыма, были люди разные. Одни считали ее целью, а другие средством последующего вхождения в РФ. Однако, во-первых, с точки зрения сторонников украинской унитарности, и сепаратизм как «вещь для себя», и сепаратизм как подготовительная база для последующего ирредентизма, как правило, не различались и сливались в одно пугающее явление. Во-вторых, у самих носителей «крымской идеи» отсутствовала концептуальная определенность. Признание этого, в частности, содержится в недавнем откровении главы Русской общины Крыма Владимира Терехова о том, что Республиканское движение, кроме российской идеи, носило и идею «сингапурскую» — свободной зоны торговли со всем миром: «Повторюсь, зрелой русской идеи в Крыму не было» («КВ», 1999, 18 ноября).

Настоящий сепаратизм

Формальным лидером республиканцев был адвокат Юрий Мешков (в начале 90-х депутат Верховного Совета Республики Крым, а в 1993-95 — ее президент), а главным спонсором — Валерий Аверкин, возглавлявший ассоциацию «Импэкс-55-Крым», которая занималась сбытом сельхозпродукции края за рубеж, прежде всего в Германию, а оттуда ввозила автомобили и сельскохозяйственную технику, как правило, second hand. В «Импэксе» работало немало ветеранов войны в Афганистане, так как по существовавшему законодательству это давало предприятию право на определенные льготы. То, что многие члены РДК являлись сотрудниками ассоциации, обеспечивало массовость публичных мероприятий движения и высокую дисциплину их проведения, что для «пророссийских» организаций полуострова было приятным исключением.

Однако ни эмоциональный оратор Мешков, ни удачливый коммерсант Аверкин не были идеологами. Концепция крымского сепаратизма вырабатывалась вне РДК — в рамках движения «20 января», возглавляемого профессором философии Валерием Сагатовским.

И РДК, и «20 января» входили в блок «Народная оппозиция», который также включал малочисленные и не обладавшие серьезным влиянием организации пророссийской направленности: Русское общество Крыма Анатолия Лося, симферопольский городской союз «Возрождение Отечества» (секретарь Станислав Красновский) и некоторые другие. Большой популярностью в то время пользовался ядреный сепаратизм Сергея Шувайникова, что и было подтверждено третьим местом на выборах президента Крыма в 1994-м. На взгляд автора, «Народная оппозиция» создавалась, главным образом, из тактических соображений. Она лишала оппонентов возможности обвинения сторонников «крымской идеи» в том, что их социальная база ограничена «Импэксом-55» и кафедрой философии Симферопольского госуниверситета.

Параллельно крымская идея разрабатывалась в «кружке» Никифорова—Киселева—Мальгина. Но если Сагатовский искал возможность материализовать идеологические изыски в оргструктуре, то «юные регионалисты» предпочитали развивать свои идеи через СМИ. Многочисленные публикации и еженедельник «Таврические ведомости» стали результатом их работы именно в этом направлении.

«Не к России или к Украине, а к новому Союзу наравне с Россией и Украиной — в таком виде мыслится нам наше будущее... И именно поэтому идея «порвать» с Украиной и перейти к России представляется нам неприемлемой. Мы никоим образом не сомневаемся в противозаконности акта 1954 года и считаем, что ему необходимо дать соответствующую оценку, осудив его. Но «уйти» сейчас из Украины — значит де-факто признать ее «независимость», противоречащую нашей Конституции СССР, которую пока еще никто не отменял... Переход нашей республики под юрисдикцию России также чреват неожиданностями. Он сразу же сделает идею автономии бессмысленной для 70% населения Крыма (какая может быть автономия русского населения в России?). Это будет уже не наша автономия, и мы снова окажемся в Крыму на положении гостей в собственном доме». Андрей Мальгин и Сергей Киселев, октябрь 1991 г.

Сейчас же речь пойдет о движении «20 января» и его лидере.

Подпольный реском или Голем?

Недруги движения нередко называли его «подпольным рескомом» компартии, полагая, будто оно создано и управляется из-за кулис коммунистами, чтобы обойти запрет своей партии после августа-91. Однако скоро коммунистическая партия преодолела последствия разгрома в дни ГКЧП. Леонид Грач создал и зарегистрировал «Союз коммунистов Крыма», позже трансформировавшийся в крымскую парторганизацию КПУ. Тогда возникло представление о «20 января» как своего рода «новом Големе». Согласно древней легенде, Голем — искусственный человек, сотворенный из земли членами еврейской общины для защиты от погромщиков, но вышедший из-под контроля и принявшийся избивать собственных создателей (современная версия этой легенды обыграна в одной из серий «Секретных материалов»).

И та, и другая интерпретации не точны. Они родились в среде противников «январистов», главным образом, поборников укрепления унитарной Украины, кому по понятным причинам доступ в штаб «20 января» был заказан. Побывай они там, их точка зрения резко изменилась бы.

Тайна комнаты № 101

В романе Джорджа Оруэлла «1984» о победе социализма в Англии фигурирует таинственная «комната 101» в «полиции мыслей», следившей за политической лояльностью граждан. О том, что именно происходило в этом помещении, достоверно никто не знал, что и пугало: воображение рисовало самые ужасные пытки и издевательства.

Штаб «20 января» размещался в аудитории 101 корпуса «В» Симферопольского госуниверситета (ул.Ялтинская, 4), в «мирное время» служившей кабинетом для семинарских занятий по философии.

Нищета философии

Знаменитая аудитория № 101: крайний слева - последний "доперестроечный" зав. кафедрой философии Аркадий Шумилин; рядом с ним - "перестроечный" зав. кафедрой Валерий Сагатовский; крайний справа - "постперестроечный" Феликс Лазарев

Если бы руховец или УНСОвец инкогнито проник в 101-ю, он сначала неслыханно изумился бы, а затем облегченно вздохнул. Вместо ожидаемых планов захвата вокзалов, мостов, почты и телеграфа «январисты» часами обсуждали вполне схоластические темы. К примеру, как действовать на президентских выборах 1 декабря 1991 года: вычеркнуть всех кандидатов или вообще не являться на избирательные участки, или же явиться, но, взяв бюллетени, не опускать их в избирательные урны, а унести с собою и т.д., и т.п. Как правило, в результате этих обсуждений каждый оставался при своем мнении и ближе к полуночи все расходились с чувством исполненного гражданского долга... Некоторое разнообразие вносили своеобразные «лирические отступления». Как-то раз дискуссию прервала поднявшаяся с задней парты женщина в поношенном платье (судя по возрасту, явно не студентка и даже не аспирантка). Попросив слова, она продекламировала свои стихи: «Народ! Не продавайся Кравчуку за чернобыльскую колбасу!» Ах, если бы поэзией увлекалась только она!.. Впрочем, об этом позже.

Более всего контрастировала с имиджем «подпольного рескома» стесненность «20 января» в средствах. Однажды осенью 1991-го Валерий Сагатовский и претендовавший тогда на роль его «правой руки» Виктор Харабуга обратились к аудитории с просьбой «скинуться», чтобы набрать пятьсот рублей (в ценах того времени — примерно один месячный профессорский оклад) для уплаты госпошлины за регистрацию движения в органах юстиции. Желающих немедленно раскошелиться почему-то не оказалось. Между тем непременным посетителем совещаний в комнате 101 был Виктор Кравченко (тезка и однофамилец адмирала), предприниматель из Красноперекопска. Любимой темой его трепа в кулуарах в перерывах между заседаниями были рассказы, как накануне он выиграл (или проиграл — в зависимости от капризов Фортуны) гораздо большую сумму в карты тому или иному представителю тогдашней верхушки его города.

Однако на издание сборника собственных стихотворений «за счет автора» у главного «январиста» деньги нашлись. Книга стихов называлась очень оригинально —

«Обрыв в голубизну»

Согласитесь, что это — не самое удачное название для произведения человека, «раскручивавшего» себя в качестве публичного политика. Конечно, автор был просто оторванным от жизни кабинетным ученым и не знал второго, слэнгового значения прилагательного «голубой» (хотя в 1991-м оно использовалось и газетами, и телевидением). Неоднозначное отношение вызывала и фотография автора на последней странице обложки. Изображенный на ней человек по своему типажу не вполне соответствовал сложившемуся в массовом сознании стереотипному представлению о «русском национал-патриоте».

Конечно, один и тот же человек не может быть одновременно специалистом и по «философии антропокосмизма», и по public relations, но должен уметь подобрать команду грамотных помощников, если решил заниматься политикой.

«Комсомольцы» и «гении»

На кого бы мог опереться профессор? Рассуждая теоретически, на собственных ассистентов и аспирантов кафедры, которой заведовал. Но они подбирались не по критериям пригодности к использованию в аппарате «20 января». Среди учеников философа четко выделялись две группы: «комсомольцы» и «гении». Ни те, ни другие бороться за «свободный Крым» не собирались. Типичный представитель первых — евпаториец Андрей Лакиза. Аккуратный, надежный, честный, исполнительный, внешне чем-то напоминающий Сергея Кириенко, выходец из органов ВЛКСМ, он, увы, был безразличен к «крымско-русской идее», во всяком случае, отдавать все свои силы ей не хотел. Сейчас в звании милицейского майора преподает философию в филиале Университета внутренних дел (бывшая школа милиции). Вторую группу представлял севастополец Игорь Голованов, полная противоположность Андрею. Уроженец города-героя, инвалид войны в Афганистане по зрению, он, тем не менее, не имел ничего общего с прагматичными «афганцами» из РДК, «тащился» от Жана-Поля Сартра, Льва Шестова и других экзистенциалистов, сочинял сложные для понимания неспециалистами тексты по философии, проявлял полную индифферентность не только к «20 января», но и к политике вообще... и в итоге вместе с женой Еленой, уроженкой Баку, выехал на постоянное жительство в США.

Из сказанного ясно: политика не была для главного «январиста» тем, что немецкий социолог Макс Вебер называл «призванием и профессией». Что же тогда привело лидера движения на сцену общественной борьбы?

Лягушки в банке

Быть может, ответить на этот вопрос позволит эпизод, о котором рассказал однажды другой профессор, Игорь Кальной, бывший «правой рукой» «сепаратиста №1» на кафедре философии, а после его отъезда на «историческую родину», в Санкт-Петербург, ставший его преемником, впрочем, ненадолго. Вскоре Игорь Иванович также оказался на берегах Невы. Сагатовский вспомнил притчу о двух лягушках, попавших в банку со сметаной. Одна смирилась с судьбой, сложила на груди лапки и мирно пошла ко дну. Другая начала судорожно биться, в конце концов сбила сметану в масло, что позволило ей выбраться из банки и так спастись. «Валерий Николаевич! — возразил Кальной. — А вы уверены в том, что мы попали именно в сметану?»

Почему же преуспевающий ученый почувствовал себя «запертым в банку», испытал психологический дискомфорт? Именно внутренним разладом объясняются непоследовательные, на первый взгляд, действия лидера «20 января», в том числе его неожиданный отъезд с полуострова как раз накануне победы блока «Россия».

Дело в том, что поколение главного идеолога крымского сепаратизма выросло в достаточно комфортных условиях. После 1953-го интеллигенцию не репрессировали (за исключением совсем уж одиозных фигур, вроде Юлия Даниеля и Андрея Синявского-Терца). Самое страшное, что могло грозить впавшему в немилость властей интеллектуалу, так это «почетная ссылка» в Нижний Новгород, а то и депортация на «загнивающий Запад». Как правило, не доходило и до этого. «Инакомыслящего» просто не избирали действительным членом академии наук или вычеркивали из списков на приобретение «Волги» по льготной цене.

В то же время стандарты потребления у научных работников в СССР приближались к стандартам «среднего класса» западных стран. Оклады были скромными, но это с лихвой компенсировалось «просто смешными» ценами на основные товары и услуги. Многие блага, например, квалифицированная медицинская помощь или отдых в элитарных здравницах предоставлялись «людям науки» бесплатно. Разумеется, не каждый советский профессор имел автомашину, но не потому, что не мог, а потому, что не хотел: безукоризненно работал общественный транспорт и в личном не было необходимости.

Писатель Леонид Андреев полагал, что «сытому быть великодушным так же приятно, как пить кофе после обеда». Еще приятнее сытому быть свободомыслящим. В «стране победившего социализма» для этого сложились все условия. Образно говоря, профессорские костюмы были пошиты так, что в их карманах имелось достаточно места для фиг. Самый яркий пример — научная фантастика. За рубежом это сугубо коммерческий жанр. Трудно определить, скажем, политические кредо агентов Малдера и Скалли из «Секретных материалов» Криса Картера. У нас же фантастическая литература использовалась как трибуна для антиправительственной агитации, прикрытой «инопланетным» флером: Иван Ефремов, братья Стругацкие и многие другие.

Да и внутринаучная среда в бывшем СССР была достаточно комфортной. Несмотря на элементы клановости, групповщины (которые есть везде) и наличие ряда закрытых для исследования тем (например, психоанализ, «паранормальные явления», организованная преступность и некоторые другие), соблюдались внешняя корректность полемики, доказательность. Был создан и успешно применялся неплохой методологический аппарат, «марксистский» только по внешнему оформлению («системный» и «целостно-интерактивный» подходы, «интервальный» метод и т.п.).

«Сметана»

Благоустроенный и стабильный мир гуманитарной интеллигенции рухнул в одночасье, как и Берлинская стена, и в пролом «стены» густым потоком потекла «сметана».

Во-первых, на сцену вышли те, кто в советскую эпоху фигу не только держал в кармане, но иногда и вытаскивал наружу, за что расплачивался лагерными сроками: Мустафа Джемилев, священник Валерий Лапковский, Вячеслав Черновил и др. Теперь-то мы понимаем, что экс-диссиденты оказались еще менее приспособленными к постсоветской «буржуазной» среде, чем профессора марксистской философии, но тогда профессорам казалось, будто бывшие лагерники вот-вот грозно спросят: «А чем вы занимались до 1991 года?!»

Во-вторых, резко изменились границы допустимого в публичной полемике. Тон стали задавать откровенно ангажированные авторы вроде Виталия Возгрина. Ставший нормой в последние советские годы доказательный стиль по схеме «не я сужу — факты судят» (Леонид Соболев, «Капитальный ремонт») сменился навешиванием идеологических ярлыков, политической риторикой, «апелляцией к городовому». По сути дела, вернулись, казалось бы, давно канувшие в Лету методы «ждановщины» и «лысенковщины», причем не «слева», как того опасались (см. «Письмо Нины Андреевой» 1988 года), а «справа». Отношение к компромиссам стало совсем иным. Их стали интерпретировать не как свидетельство силы, а как признак слабости, и отвечать на них не встречными уступками, а, наоборот, стремлением «дожать» противника, пока он не окреп. Наглядный пример — провал доктрины «правды отношений» Александра Солженицына, который в «Архипелаге ГУЛАГ» предложил такую модель отношений России и Украины: Москва добровольно признает украинскую независимость, а Киев в ответ отказывается от «незаконно подаренного» ей Никитой Хрущевым Крыма. На самом же деле в августе 1991-го все произошло «с точностью до наоборот». То, что Кремль не вывел на Крещатик танки, а федерельная авиация не стала бомбить берега Днепра, истолковали как слабость России. А раз она слаба, тем более надо поскорее сбросить с себя остатки «имперского влияния», в частности, ударными темпами «украинизировать» Крым, а то, не дай Бог, РФ усилится и использует полуостров как «абордажный крюк» в борьбе против независимой Украины.

А ведь именно на «солженицынской» (а не на «кравчуковской»!) логике строилась вся концепция «20 января»: «мы — вам, вы — нам».

Вообще, если говорить честно, главным движущим мотивом поведения крымского «сепаратиста №1» был страх.

Призрак «руховской комиссии»

Валерий Сагатовский искренне боялся того, что на кафедру приедет комиссия из Киева, укомплектованная активистами Руха. Они потребуют заменить портрет Карла Маркса в комнате 101 на «светлый образ» Степана Бандеры, вместо былого обязательного курса «научный коммунизм» введут «научный национализм» (и обязательно с преподаванием на «державной мове»!) и, главное, по примеру некоторых стран Центральной и Восточной Европы аннулируют научные степени, защищенные по марксизму. Напрасно коллега Сагатовского профессор Владимир Николко доказывал, что страх перед «руховской комиссией» преувеличен. Жизнь показала, кто прав...

В 1997 году из Министерства образования Украины пришла типовая программа вузовского курса философии. Она мало чем отличается от российской. Разве что упомянуты отечественные философствующие литераторы рубежа XIX-XX веков (Леся Украинка, Коцюбинский, Грушевский и др.), включен пункт «Антропология украинского народа», а Бердяев, Зеньковский, Шестов названы философами Украины, а не России на том формальном основании, что некоторое время жили и работали в Киеве. Иначе, впрочем, и быть не могло. Программу писали в киевских «комнатах 101». «Сепаратист №1» не знал, что происходит там, и так же боялся их обитателей, как они боялись его. А заседали в киевских «комнатах 101» такие же бывшие советские профессора с марксистско-ленинским прошлым...

Впрочем, нового документа лидер «20 января», наверное, не увидел, так как вернулся на «историческую родину». «Лягушка в сметане» перестала сбивать масло, как только заметила дырочку, через которую из банки «Украина» можно перелезть в банку «Российская Федерация». Спаслась ли она? Неизвестно. Похоже, что «сметану» налили во все 15 банок, заменивших одну большую «бутыль» СССР. Только в каждой из банок эту субстанцию называют по-своему: «ельцинизм», «криминальный режим», «лукашенковщина» и т.д., и т.п.

В то же время некоторые из «лягушек», оставшихся в «своей» банке, поняли, что лучший способ борьбы со сметаной — съесть ее. Этим они не только сохранили свои жизни, но и заметно прибавили в весе...

Украинские клубни крымского сепаратизма

Их сказанного ясно: для того, чтобы безобидный профессор философии превратился в отъявленного сепаратиста, прежнее украинское руководство (1991-94 гг.) должно было совершить очень грубые ошибки. Могло ли быть иначе? Да. Но для этого и тон правительственной пропаганды, и само ее содержание должны были быть совершенно иными.

Прежде всего не следовало изображать 24 августа — 1 декабря 1991 года как результат многолетней героической борьбы украинского народа за независимость (она если и велась, то лишь в трех областях — Ивано-Франковской, Львовской, Тернопольской, — да и там была полностью подавлена к 1960 году). События, связанные с развалом СССР, лучше было бы назвать трагедией и для украинского народа, а создание им собственной национальной государственности — тяжелым, но неизбежным шагом, необходимым для сохранения в бывшей УССР правопорядка и стабильности после распада Союза.

Народу необходимо было сказать, что мы «уходим» не от России, а от тех, кто проводил над ней безответственные эксперименты. При этом не надо было говорить, что расходимся навсегда (даже если на самом деле и собирались так уходить). Могли бы заявить, что «свое» государство — «крыша», под которой украинцы переждут либеральное безвременье, своего рода «второй февраль», а потом вновь воссоединятся с россиянами, но, разумеется, на иных, равноправных началах, без диктата какой-либо одной из сторон (это «потом» в принципе можно было отодвигать в «плюс-бесконечность» подобно хрущевскому «коммунизму»). Иными словами, на новом витке исторической спирали целесообразно было бы вернуться к «линии Скоропадского» — царского генерала, вынужденно выступавшего в амплуа «украинского самостийника», чтобы остановить разрушительный большевизм (в нашем случае — либерал-радикализм «завлабовского» толка).

Ошибочный подход был применен и к региональным проблемам, в частности, флотской. «Наезды» на российский ЧФ только усиливали сочувствие общественности морякам. Никто в Киеве не догадался сказать примерно следующее: «Украина имеет право на собственные военно-морские силы и уже создает их, но их строительство — дело не одного года. До тех пор, пока мы не окрепли, братская Россия на взаимовыгодных условиях возьмет на себя часть бремени по защите наших рубежей». Конечно, дележ флотского имущества — «дело тонкое», но русскому и украинскому комфлота лучше было бы начать брататься на публике не в 1997-м, а в 1991-м, а камни, спрятанные за пазухами, там и держать и в любом случае не демонстрировать журналистам.

Еще легче было успокоить университетскую среду. В комнате 101 продолжались бы семинарские занятия, а не собрания «январистов», если бы потенциальных сепаратистов вовремя убедили в том, что философия — наука глобального масштаба, национальных границ не признает, никакого «парада суверенитетов» в ней не будет, вклад русской философской мысли в мировую сокровищницу знаний бесспорен и не ставится под сомнение, а связи с русскими коллегами будут сохраняться.

Обобщая сказанное, подчеркнем вот что. Крымский сепаратизм не возник бы, если бы в 1991-м украинская администрация доказала крымчанам, что они живут не на «оккупированной» Украиной территории, а в той же стране, что и прежде. Разве что ее северо-восточная граница несколько сместилась и проходит теперь не через Берингов пролив, а через станцию Казачья Лопань Харьковской области. Сместилась не по вине Киева или Симферополя, а по вине ельцинской Москвы. Будем надеяться, что не навсегда.

Но что до этого жителям Крыма? Они ведь живут не на северо-восточных рубежах, а на юго-западных. А они неприкосновенны. Если мы будем защищать их вместе.

Фото из архива автора

«ОК», №6
ноябрь-декабрь 1999 г.

Валерий Николаевич Сагатовский родился в 1933 году в Ленинграде. Мать — химик, отец — юрист. Предки носили фамилии Архангельских, Кольцовых, Лукиных, Митрофановых. Свою фамилию считает славянской и производит от чешского глагола sagati — «достигать», хотя о наличии этнических чехов в генеалогическом древе ученого ничего не известно. Перенес блокаду. Остался последним ребенком в семье: остальные либо эвакуировались, либо умерли от голода. Был взят отцом в часть действующей армии, входившую в систему войск ПВО и охранявшую один из мостов на подступах к городу на Неве. Учился на философском факультете ЛГУ, так как «еще с 17-ти лет поставил перед собой задачу: выработать стройную систему мировоззрения». Хотел специализироваться в области эстетики, но был в административном порядке зачислен в группу логики. Это побудило к исследованиям в сфере популярного в те годы «системного подхода». С 1959 года жил в Томске. Там защитил кандидатскую (1962) и докторскую (1969) диссертации. Тема последней — «Основы систематизации всеобщих категорий». В 1977-м при содействии Егора Лигачева, тогда первого секретаря Томского обкома КПСС, переселился в Крым. В 1985-93 гг. заведовал кафедрой философии Симферопольского государственного университета. С 1993 года проживает в Санкт-Петербурге, где работает одним из профессоров Республиканского гуманитарного института (бывший факультет повышения квалификации) при СПбГУ.