Современная Украина
в поисках геополитической идентичности

Андрей ОКАРА

Украинская проблема — едва ли не наиглавнейшая для России геополитической. И не только потому, что Украина — самая большая по размерам своей территории страна Европы (не считая европейской части России), обладающая ключевым стратегическим положением по отношению сразу к нескольким регионам (Черноморскому, Северокавказскому, Центральноевропейскому, Балканскому), не потому, что население Украины всего лишь в три раза меньше российского (и это при его достаточно высокой пассионарности), не потому, что для России немалый интерес представляет украинский промышленный и технологический потенциал, и даже не потому, что Россия стратегически наиболее уязвима именно с украинской «стороны».

Главная проблема в том, что именно российско-украинские отношения и тип субординации этих государств фактически определяют идентичность самой России: совершенно прав Збигнев Бжезинский, говоря, что без Украины Россия перестает быть евразийской империей. И тому есть немало исторических прецедентов. Московское царство превратилось в Российскую империю именно после принятия Гетманской Украины в протекторат московского царя. СССР перестал существовать, главным образом, из-за позиции руководства Украины (при попустительстве российского руководства). СНГ превратилось в фикцию именно после того, как Украина не захотела участвовать в большинстве стратегически важных соглашениях, а наоборот — попыталась консолидировать все антимосковски ориентированные постсоветские режимы в блок ГУУАМ.

Очевидно также, что определяющий фактор геополитических предпочтений Украины как участника геополитического пространства — это идентичность украинской политической и культурной элиты, а также доминирующая идентичность в масштабах всего украинского общества.

Политические процессы, происходящие в настоящее время на Украине, свидетельствуют о неопределенности внешней и внутренней стратегий государства, об отсутствии понимания украинской элитой сути глобализации. Несмотря на то, что Украина, по уверению официальной власти, окончательно и бесповоротно уже осуществила свой выбор в пользу «европейской» и «евроатлантической интеграции», представляется, что именно данный момент является «точкой бифуркации» — и от выбора ближайших нескольких лет будет зависеть будущность не только Украины, но и России, Восточной Европы, всего евразийского пространства.

В геополитическом отношении современный Киев имеет три варианта развития, которые соответствуют не столько размеру территории Украины или форме ее государственного устройства, сколько различным типам внешнеполитической и международно-правовой идентичности, различным образам самоотождествления и самоощущения национальной политической элиты, разным масштабам ее стратегического мышления, уровню развития ее духа. В нынешней ситуации кризиса миропорядка, основу которому положил Вестфальский мирный договор (1648), в условиях глобальной организации политических и макроэкономических систем, где суверенитет отдельного «национального государства» с точки зрения геополитики является весьма эфемерным и относительным (в отличие от суверенитета блока государств, испытывающих взаимное цивилизационное притяжение), развитие Украины в любом из трех направлений возможно в рамках независимого, формально суверенного украинского государства.

Во-первых, это путь «просвещенного малороссийства». Украина рассматривается как провинция — периферийная часть континентальной империи с центром в Москве или Петербурге. Подобным образом Украина развивалась с середины XVII века и по 1991 год (с небольшими перерывами во время существования УНР в послереволюционный период). Этот путь относительно продуктивен, поскольку не превращает Украину во враждебное государство или «санитарный кордон» вокруг России, не создает конфронтации по линии Москва—Киев, но ослабляет волю к собственному развитию, уничтожает уникальные потенции имманентно украинского ощущения бытия, лишает самостоятельных претензий в области эсхатологических сценариев. Такая культурно-политическая установка отнюдь не обязательно ведет к русификации украинцев и подавлению украинской культуры и языка (так, самые эффективные и масштабные украинизация и дерусификация имели место в условиях СССР — в Советской Украине 1920-х годов). Однако несомненно, что в конечном итоге «малороссийская» идентичность предполагает регионалистское понимание украинской культуры и усечение сфер употребления украинского языка (использование его как «дополнительного» по отношению к русскому литературному), регионалистский масштаб геополитического мышления: Украина как регион или автономия, чем она и являлась в Российской империи и СССР и чем мыслится в современных теориях «неомалороссийства».

«Малороссийская» идентичность в XIX веке характерна для «украинофилов» дошевченковской эпохи (Котляревский, Гоголь, украинские писатели-романтики), галицких «москвофилов»; в СССР на ее основе строились теория украинской советской культуры и национальная политика по отношению к УССР. Сейчас же она присуща украинским коммунистам, значительной части православных иерархов, разнообразным обществам «русской культуры» и «русско-украинской дружбы», кубанским черноморским казакам.

Во-вторых, это путь неимперского «национального государства», построенного на либерально-демократической идеологии (возможно, с элементами этнонационализма). Киев сохраняет формальную независимость, но реально становится ретранслятором западного политического влияния: Украина из провинции превращается в колонию, что как раз можно наблюдать с 1991 года по настоящее время. Логика геополитического развития такова, что Украина, идентифицирующая себя как «государство-нация», непременно становится «санитарным кордоном» — плацдармом Запада вокруг и против России. Как бы это ни было горько для украинского национального сознания, но необходимо признать, что все эти годы в общемировом и европейском геополитическом пространстве Киев играет контрпродуктивную роль — роль сателлита чуждой цивилизации1.

Идентичность Украины как «государства-нации» предполагает и соответствующее отношение к украинской культуре и языку: приоритетными провозглашаются не их уникальность, универсальность и исключительность, а стремление к стандартности, «вписанности» в общеевропейский и общемировой культурный контекст; всячески подчеркиваются элементы, возникшие под западноевропейским влиянием.

Чисто теоретически такая идентичность должна давать больше гарантий на сохранение и развитие культурных традиций, чем «малороссийство», хотя на практике подчас все обстоит иначе: так, по многим показателям состояние украинской культуры в 1990-х годах, в условиях Украины как независимого «государства-нации» значительно ухудшилось не только по сравнению с периодом украинизации 1920-х, но и советскими и досоветскими периодами русификации. В Восточной Украине украинский язык постепенно погибает, навсегда и безвозвратно исчезая из живой разговорной практики. При сохранении подобного рода локальной геополитической и узконациональной культурной идентичности Украина не сможет претендовать даже на роль регионального лидера.

Украина, мыслящая себя исключительно как «национальное государство» (а именно такая ментальность доминирует в среде украинской политической элиты в последнее время), лишается как метафизического, так и геополитического измерения. В такой системе координат сам топоним «Украина» фактически понимается как синоним «окраины» или «лимитрофа» — несамодостаточной периферийной зоны между самодостаточными цивилизациями.

Выразителями подобного самоощущения являются гетманы Иван Выговский и Иван Мазепа, идеологи УНР (Михаил Грушевский, Владимир Винниченко), украинские диссиденты 1960-70-х (Василь Стус, Иван Свитличный, Иван Дзюба, Иван Драч), значительная часть «національно свідомої» интеллигенции, разнообразные силы либерально-демократической ориентации (прежде всего Народный Рух), высшее политическое руководство Украины 1990-х годов.

Оба пути — и «малороссийство», и «государство-нация» — фактически являются выражением политического и духовного минимализма национальной элиты: она смиряется с собственной ролью ведомой, но не ведущей силы, понимает Украину как объект, но не субъект международных отношений (вне зависимости от идеологических самовнушений и пропаганды). Такая установка не требует от нее сверхнапряжения сил — это психологическая роль антропологических минималистов, «младших братьев». Но если до 1991 года роль «младшего брата» Украине навязывала Россия, то теперь подобная субординация (правда, в отношении Запада) является результатом свободного выбора национальной политической элиты, разучившейся мыслить в иных категориях.

При развитии по «малороссийскому» пути, как и по пути «государства-нации» Украина может сохранить национально-культурную и языковую идентичность, но вынуждена отказаться от любых претензий в области самостоятельных цивилизационно-творческих претензий и эсхатологических сценариев: Украине нечего сказать в Вечность, она передоверяет свое слово другим «ораторам».

Первый и второй пути развития исходят из понимания Украины исключительно как объекта, но не субъекта геополитики: либо как форпоста России перед миром западных «цивилизаторов» (Украина как провинция), либо как форпоста западной цивилизации перед бесформенным океаном восточных азиатских «варваров» (иначе говоря, Украина как колония). Но возможно и третье понимание: Украина как центр напряжения культурно-цивилизационных устремлений поствизантийской (восточноевропейской2) Ойкумены, как «серединная земля» Большого Евразийского Пространства. Итак, третий путь развития Украины — это имперский путь.

Следует особо подчеркнуть, что современный империализм отличен от прежнего — это прежде всего разновидность «оборонного» сознания в условиях «столкновения цивилизаций». В нынешнем глобализирующемся мире подлинным суверенитетом может обладать только блок государств, имеющих единый «цивилизационный знаменатель» — религию, этические ценности, культурные модели, общезначимые сакральные центры, историческую устремленность, сходное понимание эсхатологии.

Украинский имперский сценарий предполагает два противоположных варианта отношения к «метафизической» Москве и великорусскому началу вообще. Во-первых, антимосковский: Киев рассматривается как полная альтернатива Москве, отождествляемой с «Вавилоном» и абсолютным злом. Такой антимосковский киевоцентризм, построенный на русофобии и отрицании метафизического и геополитического значения Москвы, предлагается, в частности, идеологами УНА—УНСО. Последняя рассматривается ими как изначально враждебная сила, поэтому объединению Большого Пространства вокруг Киева должен предшествовать частичный или даже полный распад России.

Во-вторых, это понимание уникальности как московского, так и киевского исторического и метафизического опыта, что ведет к представлению о взаимозависимости и очень сложном симбиозе, взаимодополняемости и взаимной зависимости Москвы и Киева, при котором Киев — это «духовное первородство», лишенное в последние столетия государственно-волевого аспекта (даже казацкими столицами в свое время были Чигирин, Субботов или Батурин, но не Киев), Москва же — воплощение именно политического могущества.

«Духовное первородство» Киева и Украины отмечено такими факторами, как изначальность православия и православного монашества у восточных славян, образование вокруг Киева древнего государства, Киево-Печерская Лавра, мощи православных святых, храм Св. Софии, мифологема «Вечного Града» (Киев как Второй Иерусалим), а также наличие исторического опыта ведения религиозных войн, наличие эсхатологически ориентированной идеологии, ключевая роль на стратегической карте Восточной Европы. Отсутствие же государственно-волевого начала, в частности, проявилось в полном отказе Украины в 1993 году от ядерного оружия (прежде Украина по объему арсенала являлась третьей в мире ядерной державой!).

Будущее Украины как геополитического и мистического феномена, как субъекта международного права, международных политических и экономических отношений в конечном счете зависит от идентичности украинских культурной и политической элит. Имперская перспектива означает изживание элитами собственной неполноценности, комплекса «младших братьев», осознание Украиной своей исторической ответственности за судьбы «больших пространств», позиционирование себя не как объекта, но как субъекта всевозможных глобальных и локальных процессов. Однако подобная идентичность зависит не столько от объективных — природных и материальных факторов, — но от экзистенциального выбора, от «сверхчеловеческих» возможностей каждого члена украинского общества.

«ОК», №2(8), 2000 г.

1 На это, в частности, указал своим украинским коллегам американский политолог, автор концепции «столкновения цивилизаций» Самуэль Хантингтон во время выступления в Институте стратегических исследований при Совете национальной безопасности и обороны Украины в октябре 1999 года. На вопрос о возможности вступления Украины в НАТО Хантингтон ответил, что подобное членство не соответствует принадлежности этой страны к «славяно-православной» (в его классификации) цивилизации.

2 В данном контексте «Восточная Европа» понимается не в узкоутилитарном физико-географическом значении и не в политическом (как распавшийся в конце 1980-х годов блок социалистических стран), а в цивилизационном: Восточная Европа — как поствизантийская культурно-идеологическая Ойкумена, «Византийское Содружество Наций» (термин Димитрия Оболенского), к которому относятся Армения, Белоруссия, Болгария, Греция, Грузия, Кипр, Македония, Молдова, Россия, Румыния, Сербия, Украина, Черногория.