У стен Херсониса

Фрагменты диалогов

В 1918 году Сергей Николаевич Булгаков стал участником второго «веховского» сборника «Из глубины», который в те годы не дошел до читателя. Несколько его экземпляров попали за границу, где и были изданы через много лет. Только в конце 80-х «Из глубины» был напечатан на родине авторов (еще в СССР). Булгаков написал для этого сборника текст «На пиру богов» в форме диалогов.

В начале 1920-х, до высылки из Советской России, Булгаков жил в Крыму, где написал «самую философскую» свою работу «Философия имени». В это же время он, продолжая размышлять над судьбами России, пишет в 1923 году текст, продолжающий по форме и содержанию «На пиру богов» — диалоги «У стен Херсониса».

«...Я должен поведать о своем искушении <...>, которое я пережил в страдные дни своего Крымского сидения под большевиками во время самого первого и разрушительного гонения на Церковь в России. Перед лицом страшного разрыва церковной организации под ударами этого гонения, так же как и внутреннего распада, выразившегося в возникновении «Живой Церкви», я испытал чувство страшной ее беззащитности и дезорганизованности, неготовности к борьбе <...>, — писал он в «Автобиографических заметках», изданных в Париже в 1946-м. — Перед лицом этого исторического экзамена для русского православия <...> я обратил свои упования к Риму. <...> Под совокупным впечатлением церковной действительности, как и моего собственного изучения, я молча, никому неведомо, внутренно стал все более определяться к католичеству (этот уклон моей мысли выразился в ненапечатанных, конечно же, моих диалогах «У стен Херсониса»)...»

«Диалоги» действительно долго оставались в рукописи, однако Сергей Николаевич сохранил их при пересмотре своего архива в 1940 году. В начале 1960-х Л.А.Зандер подготовил машинописный вариант текста для публикации, и хотя тогда он так и не был издан, его более или менее полные копии стали распространяться в самиздате. Первая публикация «Диалогов» была осуществлена парижским журналом «Символ» в 1991 году (№25, июль) на основе наиболее полной редакции текста, бытовавшей в самиздате. Ниже мы предлагаем отрывки из первой — «символической» — публикации «Диалогов».

РОК

о.Сергий БУЛГАКОВ

De profundis

Среди островитян бытует поверье: если стать, плотно прижавшись спиной к средней колонне (см. фото), а лицом к морю, потом пройти в ворота, а затем бросить камнем в Херсонесский колокол (и попасть!), можно смело загадывать желание - и оно непременно сбудется. Фото А.Кадникова, В.Булычева
Лунная ночь в Крыму у Черного моря, близ xepcонисских раскопок, в виду Херсонисского монастыря. Вдали очертания мыса Фиолента, по преданию — места жертвенника Артемиды.

Светский богослов (раздумчиво): Какая святая земля. Даже страшно ступать но ней. Во всей России нет места более древнего и священного. Здесь залегло несколько пластов античной культуры перед нами вскрытых, здесь и родилась духовно наша родина, в этом храме хранится купель святого Владимира. И как трудно связать эти истоки России с теперешним потопом грязи и крови...

Беженец (медленно): Да, тут говорят самые камни, и это молчание веков полнозвучнее всего теперешнего гама. Оно повелевает внять ему... Таинственная воронка, которая ведет в центр земли, для России находится здесь, и, вопреки вам, одна только мысль и владеет теперь моим сознанием, что только здесь и отсюда можно уразуметь происходящее... Ключа к трагедии России надо искать не в Петербурге, не в Москве, не в Киеве, но... в Херсонисе: здесь совершился «пролог в небе», и «потоп», как вы выразились, предопределился тоже здесь.

Светский богослов (раздраженно): Я знаю, что вы вообще любитель парадоксов и всегда находитесь в погоне за острыми умственными ощущениями, не удивлюсь, если и в данном случае услышу какое-нибудь «новое слово» о вашей раздранной России, так легко о ней острословить, да еще безответственно.

Беженец: Вы рассердились на меня, не выслушавши. А что же, если новое время и новые события требуют на самом деле новых слов и новых мыслей? И я действительно чувствую всем своим существом, что не в юном Петрограде, не в новой Москве, не в молодом Киеве, вообще не в местах последовательного жительства исторического новорожденного, постепенно подраставшего, можно увидеть его звезду, но именно здесь, у этих древних стен Херсониса. Все это так таинственно, что кружится голова и порою теплится сознание: здесь ли, в этом ли мире мы находимся?

Светский богослов (ворчливо): Обычное сгущение атмосферы и мистической фразеологии: очевидно, подготовляется умственная пикантность или идейный трюк... Происходящее в России насквозь понятно и отнюдь не требует археологических путешествий под Херсонис или ночных поездок верхом на помеле к Фиоленту... Теперешний кризис России есть банкротство петербургского периода русской истории с его исконным русским началам: интеллигентщина, протестантизм, абсолютизм. Медный Всадник— вот и загадка, и разгадка теперешнего кризиса России.

Беженец: Стало быть, духовное возвращение в старую Москву, реставрации, исторический рецидив — в этом вы все еще видите спасение. К счастью или несчастью, рецидив в истории не возможен, и теперь мы вернулись не в Москву «Третьего Рима», но «Третьего Интернационала», — поучительное и многозначительное сопоставление... Нужно понять русский кризис не из Петрограда, не из Москвы, не из Киева даже, понять его нужно из Херсониса.

Светский богослов: Ха-ха-ха! Корни большевизма в Херсонисе. Не чрезмерно ли это даже и для нашего острословца...

Беженец: Согласитесь, однако, что теперь переживаемый кризис по своему объему, смыслу, значению представляет собой самый глубокий во всей русской истории. Эта история знала, конечно, ряд исторических кризисов, из которых каждый наступал тогда, когда изживалось какое-либо историческое начало жизни и история мучилась новыми родами. Все эти кризисы, но общему свойству нашей истории, были страшны, кровавы, дики. Но они были ограничены. Таким кризисом было татарское нашествие, которое было облегчено и усилено удельными распрями: тогда была угроза физическому существованию России, но и только, духовный организм оставался почти незатронутым... Второй кризис — Смутное время, испытание новой московской государственности, сочетавшей самый свирепый деспотизм с византийскими преданиями и притязаниями, это был кризис Москвы как «Третьего Рима»... Политический наш челн заштопали, и он еще проскрипел около века: место старомосковских царей, собирателей Руси, заступили Романовы, ничем в существе от них не отличавшиеся. Новый, гораздо более страшный кризис, не только политических, но и религиозно-культурных основ России наступил с Петра Великого, точнее, при Петре, ибо, конечно, великий преобразователь его не выдумал, только выявил. Медный всадник совершил европеизацию России, как умел и фактически разрушил «Третий Рим» — просто его покинув. И русская жизнь повисла над пропастью, как конь его всадника, готовая ринуться туда. И вот теперь она ринулась и сорвалась...

Светский богослов: Ничего, ничего, ничего не понимаю в этом словоизвержении неохерсонисского кратера... Знаю твердо одно, что здесь, воссиял свет христианской веры для русского вождя, а в лице его для всего русского народа. Здесь для него воздвигнута лествица к небу, здесь Руси чистая купель, здесь духовная колыбель русского народа... В этом смысле только и могу еще понять вашу мысль, что отсюда идут корни всего благого, творческого, оживотворяющего в нашей истории. А иных сил, кроме религиозных и христианских, она, конечно не знала и не знает.

Остатки базилики на северном берегу в Херсонесе
Беженец: Кажется, мы начинаем приближаться к взаимному пониманию. Согласимся, что великие события должны иметь и великие причины, из которых они только и становятся понятны; осмысливается для нас трижды величайшее, это есть кризис всей русской истории, какого еще не было за все время существования всего русского народа. А если только согласитесь со мною в этой оценке происходящего, его важности и удельного веса, то неизбежно станете искать для него объяснение только в самых исходных началах истории, то есть в Херсонисе. Всякое другое объяснение будет мало и недостаточно перед грандиозностью совершающегося: кризис Петровской России, кризис монархии, кризис социальный и прочее — все это малость, которая не могла бы породить происходящего. Вы знаете поверие, что в колыбель новорожденному феи кладут свои подарки, и разные это бывают подарки. Астрологи учат, что в момент рождения соединяются благие и злые лучи светил в данной их констелляции. И Русь при крещении получила свои дары вместе с излучениями созвездий. Вот и надо всмотреться в эти исторические дары, что они в себе содержат.

Светский богослов: Это ясно, что здесь получила Россия: она получила чистое, святое Православие от его родины, вместилища и хранилища — от Византии. Чистота веры — вот наши колыбельные дары и вот наше созвездие. Ни один народ не получил при рождении столь, прекрасных, чистых и ценных даров. Но поскольку сейчас в России происходит кризис веры, стало быть христианства, постольку, пожалуй, и возможно говорить о кризисе Херсониса, но это есть вместе с тем и кризис жизни, ибо твердо верю, что нехристианская Россия исторически существовать не может и не будет: поэтому ей надлежит или преодолеть эту смертельную болезнь, изжить свой кризис, или исторически умереть.

Беженец: Иначе говоря, вы говорите о кризисе России, а не Херсониса, а я же разумею вполне точно и ясно кризис именно Херсониса, то есть херсонисских начал, а не самой России. Должен вам сказать, что хотя много богоборческого, а еще более просто скотского обнаружила «великая» русская революция, но кризисом христианства вообще, ни даже кризисом русского христианства она не является: слишком много чести для нас, и хотя другие, предшествовавшие революции не проявляли такой зверинности во всем, а в том числе и в отношении к вере, но по существу они были духовно куда ядовитее и, конечно, сильнее. А потому я не могу видеть и смертельной опасности в этих острых пароксизмах звериного бешенства у народа, в котором всегда жил этот зверь. Стихийной, зоологической силой перепрет он и через революцию. Весь вопрос в том, будет ли у него духовная основа для новой жизни. А вот эти-то основы явно изветшали. Это я и зову кризисом Херсониса.

Светский богослов: Но схлынет же эта грязная волна и в отстоявшейся жизни засияют все те же прежние начала: Православие и народность. Но вы-то что хотите сказать, говоря о кризисе Херсониса?

Беженец: То и хочу именно сказать, что теперь происходит самый глубокий и всесторонний кризис всей русской жизни, самых ее основ духовных, и в отношении к нему подчиненное и производное место занимают все частные кризисы, былые наши революции сверху ли или снизу... На весах правды Божией взвешивается ныне правда и неправда всего исторического пути России, а не отдельных исторических эпох, — дары Херсониса.

Светский богослов: Да что же вы, наконец, разумеете под этими дарами, кроме чистоты Православия?

Беженец: Извольте, я вам объясню, только заранее прошу терпения и самообладания. Да в Херсонисе мы родились духовно и исторически, ибо приняли Православие, точнее христианскую кафолическую веру, сделались ветвью единой Вселенской Церкви... Россия зародилась здесь как христианская европейская страна, имеющая свои особые пути и особые судьбы, которые, однако, нераздельно связаны с судьбами всей христианской Европы. Варварское отъединение окончилось, дикая «Русь» стала членом христианской семьи народов, она получила христианское родство и свойство, вчерашний язычник и варвар стал homo christianus, а перед лицом таинственного и тогда еще гуманного будущего что значило и homo europeus, и это тем более, что тогда не было еще разных исповеданий в христианстве...

Россия действительно приняла христианство от Византии, она сделалась ее духовной и культурной дочерью, а во многом и наследницей. Посему кризис херсонисских начал есть, разумеется, кризис византийских начал, точнее, византийского Православия, как силы духовной, исторической и культурной. Если угодно, это действительно кризис — да и явная погибель «Третьего Рима» через семь веков после погибели «второго». Но здесь обступает такое обилие волнующих мыслей, что положительно теряешься, с чего начать и к чему подойти...

Россия была присоединена к Единой Церкви — до схизмы, вне схизмы, в которой она неповинна; ее не знала, не понимала, не могла понять и однако ею была отравлена. В детском состоянии она была обучена всем предрассудкам, какие накопились у греков против Запада, и, как наследственная болезнь, была воспринята эта вражда и предубеждение — безо всякого сознательного отношения к тому. Вместе с принятием христианства от греков в этот роковой и страшный час истории Россия приняла и всю византийскую замкнутость и ограниченность, она китайской стеной оказалась отделена от всей Западной — христианской — Европы, культурно она осталась изолирована и одинока, особенно после политической смерти Византии, когда последняя перестала существовать как культурная сила, да и поныне, со всем православным Востоком, остается только придатком к России. Россия была здесь, в Херсонисе, поставлена под стеклянный колпак и осуждена на испытания одиночества и отъединения. Разумеется, никто не мог тогда прозреть судьбы Божия и постигнуть все значение совершившегося выбора веры, который летописец приписывает великому князю Владимиру.

Но здесь, в этом выборе, исторические судьбы России определились как трагедия, трагедия культурного одиночества и обособления, как крестный путь. Да, это античная трагедия, в которой трагическая вина совершилась помимо чьей-либо личной воли и, однако, все предопределила. Западные народы, в то время еще полуварварские и высокомерно третируемые высокомерными греками, постепенно, из себя, развивая свои христианские потенции, шаг за шагом создавали могучую цивилизацию, затрачивая на нее все свои духовные силы, со всем их борением. Россия осталась вне этого труда и этого общего борения, наследница и ученица Византии. Никогда отношения к ней Византии не были теплы, искрении, сердечны, но всегда холодны, высокомерны, бездушны. Различие культурного возраста между ними было так велико, что исключало всякую мысль о дружеском сотрудничестве... Византия обладала уже склонявшейся к упадку переутонченной цивилизацией, совершенно развращенной и изолгавшейся магистратурой и высшей иерархией, в расцвете византийского схоластического просвещения, которого одним из самых ярких представителей был роковой для всего мира Фотий...

Поэтому русское христианство на долгое, долгое время обречено было на обрядоверие, причем пышный, веками сложившийся греческий обряд, доведенный до совершенства в Великой Константинопольской Церкви, был, в сущности, совсем не по средствам — и материально и духовно — дикарям русским... Да, греки дали нам неимоверные ценности своего гения в греческом богослужебном обряде, но ценить его не научили, да и не могли научить. В Россию были посланы греческие епископы и священники, и несколько веков Россия была Византийская епархия, имевшая в Византийском Патриархе своего Папу, ибо, конечно, притязания Фотия и фотианцев к этому византийскому папству, впрочем пресмыкавшемуся перед императорской властью, долго и сводилось. Но греки... оставались чуждыми в России, и с татарским нашествием связь с Византией стала ослабевать, пока, наконец, не удалось от нее откупиться...

Светский богослов: Ба-ба-ба... так вот кого мы слышим: сам Чаадаев с своим новым изданием — Владимиром Соловьевым — ныне нас снова поучают. Старые знакомые. Вот уже правду говорят, что новому не научаемся, а старое не забываем, а уже если что только и достойно одного забвения, как вот эта чаадаевщина ваша... Гонение на византинизм, что значит — видеть свет...

М.В.Нестеров. Философы (Сергий Булгаков и о. Павел Флоренский). 1917
Беженец: Пусть и так, худого в этом ничего нет, и отрекаться не буду. Итак, Россия сначала попала и под власть и под гипноз Византии, а затем, когда она развалилась, подросшая и государственно осознавшая себя Россия сама стала притязать на роль Византии, объявила себя «Третьим Римом». Злые чары сохранили свои силы вполне, и только по-новому распределились роли. А знаете настоящее имя этим чарам? «Греко-российство», в котором сначала жирными буквами печаталась первая часть: греко, а мелкими Российство, а затем стало наоборот: крупно — Российство и мелко — греко. А суть та, что Церковь Вселенская, или кафолическая, есть только Греческая или только Российская Церковь. Только в России чистое Православие, то есть христианство, только русские православные, то есть христиане («крестьяне»), «святая Русь». Вот это-то опаснейшее отождествление вселенского и местною, церковного и народного, которое в букете своем и дало пресловутое соединение национальных начал: Православие, самодержавие и народность, оно и создало невыносимо душную атмосферу Московской Руси — Третьего Рима. При низком уровне развития религиозного сознания догматические вопросы были почти не под силу «Третьему Риму» и его религиозная энергия могла вылиться только в области обрядоверия и породила, раскол, в котором одинаково характерно отношение обеих сторон: и та, и другая чистоту Православия связывает с условностью изменчивою обряда. И это в то время, когда Европа, имея уже позади изумительные подъемы Средних веков, работу схоластики. Данте и Фому Аквината и подобных, вступила в эпоху Возрождения и напряженнейших реформационных споров о вере. Ведь в одном артикуле любого реформатского исповедания было больше догматической глубины и церковности, нежели в этих бесконечных обрядоверческих пререканиях...

Но суды Божии ответили на эту дерзость сынов человеческих карами и испытаниями Смутного времени. Однако и после этих испытаний в русскую жизнь не вошло ничего нового; вернее, восстановились излюбленные вами национальные начала, а, в сущности, все осталось по-старому, об этом свидетельствует хотя бы все движение раскола, в связи с характерными притязаниями Патриарха Никона, который, силой вещей, внутренней логикой «греко-российства», подменивающего собой вселенское церковное сознание, в сущности, притязал, подобно и своим византийским образцам, стать русским Папой. Это конечно не личное только властолюбие, но логика патриаршеской русской власти вела к этому, по справедливой оценке Петра Великого...

Реформатор России, упразднивший патриаршество и заменивший его коллегией, был и реформатором в смысле духовном. Реформа Петра была действительно русской реформацией не потому только, что она фактически поставила Россию лицом к лицу именно с Реформацией, но именно потому, что Петр фактиёчески разрушил «греко-российство», он сделал Россию одной из многих, а не той единственной, «Третьим Римом», каким она себя осознавала. И сам он при этом стал из «православного царя» «всероссийским императором», то есть секуляризовал свою власть. Вообще, хотя догматически Петр не провозглашал никакого нового догмата — наша мысль была слишком неразвита для догматических споров, — но жизненно он насаждал в России Протестантизм, религию повседневного труда, земных задач и временных дел без всяких духовных перспектив. И с этим протестантизмом жизни, а не мысли так и не справилась, даже больше скажу — и не боролась Русская Церковь, капитулировавшая перед врагом раньше. Но есть в делах Петра, помимо протестантизма, еще и другое начало, в котором он является орудием Высшей Воли, органом вселенского церковного сознания. В его решительном повороте к Западной христианской Европе выразилось и чувство Вселенской христианской Церкви, заглохшее в греко-российстве. Петр проломил херсонисскую ограду, воздвигнутую вокруг Русской Церкви Византией. Правда, он не открыл в ней врат, не знал их и не мог, не умел этого сделать, но он сумел внять велению истории, что часто и делает великого человека. С греко-российством было покончено, однако только фактически, идеологически все осталось нетронутым, а потому, кажется, и незыблемым.

Светский богослов: И остается незыблемым и поныне, ибо то, что вы изволите теперь называть «греко-российством», есть Православие, которого, по непреложному обетованию Спасителя, не одолеют врата адовы.

Беженец: Этот вопрос мы пока оставим, теперь мы говорим о Херсонисе, как мы изживаем этот подарок феи при крещении: «греко-российство» в качестве вселенскости, иначе говоря церковный национализм или национальная Церковь. И отсюда как из духовного центра надо понимать все особенности русской истории, как бы далеко они казалось, ни отстояли от Церкви или находились в диалектической противоположности с нею, как, например, протестантская реформа Петра. Вот и интеллигенция наша космополитическая, в которой вы видите главное зло и несчастие России, и она имеет свои духовные истоки в том же Херсонисе, хотя и сама о том не подозревает...

Светский богослов: Интеллигентщина — это заразная заморская болезнь, завезенная к нам из Палестины и Европы, как сифилис и алкоголь прививаются дикарям, и только всего.

Беженец: Я не люблю — не меньше вас — эту интеллигентщину, тупую, глупую, самодовольную, неспособную ничему научиться, и все-таки я должен признать в ней историческую силу подобно тому, как не могу не признать ее в протопопе Аввакуме и во всем русском расколе. И там, где закономерны Аввакумы — все равно в среде раскольников или никонианцев, — там столь же закономерна и космополитическая интеллигенция, и даже больше скажу: она ближе к вселенскому христианству, нежели аввакумовщина.

Светский богослов: Говорить об интеллигенции в религиозных терминах невозможно.

Беженец: Напротив, необходимо: иначе как в религиозной плоскости она и не может быть понята. Судите же: вселенская религия всех языков, всенародная и сверхнародная, осознана исключительно как московское Православие, «Третий Рим» (даже и греческое Православие взято под сомнение), христианская вера стала русской верой, которая должна быть соблюдена в неприкосновенности до соблюдения всякой орфографической ошибки. Судите сами: свойственно ли великому народу и его религиозному гению вполне удовлетвориться таким религиозным самочувствием и жизнепониманием, или же в нем должна была с не меньшей силой подняться встречная волна вселенскою, кафолического, сверхнародного и воистину церковного сознании. Только на скверном жаргоне интеллигенции все эти великие и святые идеи быстро пропахли чесноком, который во всех случаях христианского замешательства всегда налицо, и превратились в космополитизм, Интернационал, социализм и подобное. Инстинкт, однако, остается верным: интеллигенции суждено было нечленораздельным языком ослицы исповедовать истину Вселенской Церкви против националистической ереси Третьего Рима. В этом исторический смысл столкновения Петра Великого с Московской Россией и, позднее, идейной борьбы славянофильства и западничества.

Светский богослов: Содержание этой борьбы определяется борьбой веры против неверия, христианства против безбожия, вскормленного западным Протестантизмом, этим законным порождением западного же Католичества. В том-то и заключается историческое наше несчастье. что мы отравляемся сильнейшими и опаснейшими ядами, в которых мы неповинны, происходит историческое братоубийство — Каин снова убивает Авеля своими удушливыми газами.

Беженец: Нельзя допускать себя до самоослепления враждой. Против религиозного национализма в христианстве интеллигентский космополитизм утверждает свою религиозную правду, хотя и такую же однобокую... И ведь наше западничество не нигилистами только одними исчерпывается, оно знает и Чаадаева и Владимира Соловьева, — других лучше не буду называть, чтобы не раздражать.

Светский богослов: Да и названные вами суть вполне определенные отщепенцы, которые, впрочем, в значительной мере покаялись в своих заблуждениях.

Беженец: Не знаю... Вызовите мысленно тень Чаадаева и сделайте его нашим современником: захотел ли бы он отказываться теперь от «Философических писем», в которых дал такой проницательный диагноз русской болезни? А вот положение новейших Филофеев, мечтателей «Третьего Рима», наших религиозных националистов «Третьего Рима», славянофильствующих богословов, было бы совершенно безответно, над ними уже произвела свой страшный суд история. Впрочем, не одни они, вся русская литература без всякого исключения устарела после происшедших событий, вся она принадлежит к предыдущей исторической эпохе, одинаково устарел и Герцен, и Достоевский, и Белинский, и Константин Леонтьев — общая участь. Нельзя повторить ни одной старой фразы или суждения без нового специального оправдания... Нам теперь не у кого научиться понимать Россию, надо своим умом жить.

Светский богослов: Беда, коли его еще при этом нет, и он подменивается, насколько вижу, новыми книжками и новыми трафаретами. Я, впрочем, со своей стороны думаю, что духовные отцы наши, славянофилы, не умерли и не думали умирать, они живут с нами и по-прежнему учат нас и пророчествуют о России.

Беженец: Я и не говорил, что они умерли, все действительно живое никогда не умирает, и живут с нами и учат нас, но только они уже не наши современники, их мысли мы должны переводить на свой язык, они не успокаивают наших болей, да и сами выступают перед нами не только в своей духовной мощи, но и в своей исторической ограниченности. Об этом, однако, мы еще поговорим особо, а сейчас возвратимся к русскому космополитизму. Вот Достоевский в предсмертной речи о Пушкине, да и много раз, говорит о русском все-человеке, который жаждет обнять и соединить в себе все народы... Достоевский говорит здесь о вселенском христианстве, о Церкви, которая в себе объемлет все народы. Чувство церковности и есть чувство всенародности и сверхнародности.

Но в России «Третьего Рима» для этих чувств и мыслей места, бесспорно, нет и не было. Но великому народу или но крайней мере большому пароду, которым всегда был русский, несвойственно и противоестественно питаться этой национальной исключительностью, какая свойственна народам малым... И таким образом, из неустранимой потребности христианского сознания и из здоровою инстинкта великого народа возникает интеллигентский космополитизм, «всечеловечность», западничество и подобное — довольно уродливый, сморщенный и кислый плод на христианском древе: но разве повинен плод, если к русскому дичку была сделана, одновременно с христианской, еще и «греко-российская» прививка. Интеллигенцию теперь необходимо включить в общецерковное сознание России и понять как один из ее диалектических моментов.

Светский богослов: Не могу на это согласиться, потому что в интеллигентщине вижу влияние нерусских и даже нехристианских элементов. Ведь не включите же вы в наше церковное сознание коммунизм Третьего Интернационала.

Беженец: Наличия чуждых и даже нехристианских влияний и я не отрицаю, но не вижу в них существа дела, это только симптоматика: как, а не что. И «Третий Интернационал» есть одна из многочисленных проекций на историческом экране, соглашаюсь-для нас с вами уродливая и отвратительная, того большого, великого даже, всечеловеческого чувства, о котором возвещал и Достоевский, но, для которого, повторяю, нет и не было законного исхода в нашей национальной религиозности. Именно «Третий Интернационал» нагляднее, чем все другое обличает в себе эту жажду Вселенской сверхнародной Церкви: шедше научите вся языки... Мы забыли и разучились понимать эти слова на своем собственном языке и за это наказаны тем, что слышим их в устах чуждых, не умеем их сказать по-церковнославянски, как скажем их на жаргоне с отвратительным акцентом. Тем не менее, надо понять и признать прямую связь, «Третьего Рима» и «Третьего Интернационала», Херсониса н нынешней Москвы.

Светский богослов: Конечно, все в мире связано со всем, но не понимаю, какой вкус можно находить в этих натянутых сближениях: перед всей этой мерзостью вызывать священные и великие воспоминания...

Беженец (с живостью): Совсем напротив, только в таком масштабе и можно понять, а следовательно, в известном смысле и принять современность, а не преклониться лишь перед нею, как перед силою грубого факта...

Это — первый настоящий кризис России, в котором борьба действительно идет между жизнью и смертью, испытываются самые основы исторического существования. Так разве может быть такой глубины и такого значения кризис иным? Я до тех пор испытывал смущение, замешательство, растерянность, злобу даже, пока не понимал смысла в происходящем, пока видел в нем одно лишь историческое несчастье. И я не мог освободиться от вражды и разочарования и в самом русском пароде, который делался жертвой такого озверения и всяческого падения, пока я не понял, что с ним происходит, что он переживает и почему он это переживает. Может быть, мои мнения ошибочны, хотя иначе думать сейчас я не умею. Но факт тот, что лишь теперь я совершенно освободился oт уныния и для себя пережил кризис. Смотрю вперед с надеждой и спокойно, потому что вижу, если не само еще будущее, то по крайней мере возможность будущего, а раньше не было и этого. А ведь как тяжело жить и без настоящего, и без будущего.

Светский богослов: Я по-прежнему не понимаю вас, но опасаюсь, что вы ищете самоуспокоения в каких-то отвлеченных схемах.

Беженец: Не легко дается это самоуспокоение, потому что оно требует всеобщей переоценки и проверки. Ведь все мы русские крестились в Херсонисе, получили его помазание, рождены под его звездой... Было время в истории, когда Бог сказал избраннику Своему: «...пойди из земли твоей, oт родства твоего и из дома отца твоего, в землю, которую Я укажу тебе» (Бытие, гл. 12, ст. 1). Всего совлечься, самого близкого, дорогого, родного: преданий родины, рода, семьи. Но таково непреложное веление Божие, и отец верующих нашел в себе силу, мужество, веру и — повиновался. Может быть, и от нас требуется подвиг Авраама: совлечься себя, увидеть себя в своей исторической ограниченности и тем себя перерасти. Ведь зерно пшеничное не даст плода, если не умрет. А разве легко умирать и умереть? Ведь мы уже давно как будто умираем. Но надо умирать как зерно, чтобы в груди дрожали силы новой, пробуждающейся жизни... Изыди из земли своей и из дома своего... Знаете, что это значит? Изыди из Херсониса.

Ялта, 1923