Восток — дело новое

Эмиль АСАНОВ

Термин «ваххабизм» наряду с другими — талибы, исламский фактор, фундаментализм — уже стал в общественном российском сознании синонимом мусульманской угрозы. И несмотря на самые высокие заявления о том, что террорист не имеет ни веры, ни национальности, проблема исламофобии с повестки дня не снимается.

Что вторично?

До недавнего времени «проблема ваххабитов» носила чисто информационный характер и мало влияла на российскую политику как на Северном Кавказе, так и в других регионах соприкосновения сегодняшней России с миром Ислама.

Так, попытка объяснить события в Чечне после 1991 года лишь как проблему регионального сепаратизма идеологически подготовила силовые меры и вооруженный конфликт. Неудачи военного способа разрешения чеченского вопроса вызвали к жизни этноисторические толкования российско-чеченских отношений. Но отношение российских политиков и общественного мнения к тому, что происходит на Северном Кавказе, по-прежнему не определено, а цели Кремля относительно Чечни неизвестны. Вспоминая реакцию московских политиков на публичные расстрелы в Грозном, стоит отметить, что никто из них так и не смог определить, в чем же заключается отрицательный характер этих акций. Все высказывания были осуждающими, но сводились к фразе: «Это дикость, средневековье». Подобная реакция свидетельствует о том, что при наличии грубых ошибок в «чеченской политике» в российском руководстве отсутствует понимание тех процессов, которые разворачиваются в северокавказском регионе.

Если экономические интересы и стремление к национальной независимости активно обсуждаются, то религиозные особенности и менталитет тех общностей, вокруг которых возникают политическая напряженность и вооруженные конфликты, учитываются в самой малой степени. Обычно эти вопросы интерпретируются как национальные или, в лучшем случае, считаются особенностями геополитической ситуации.

Конфликты последнего десятилетия — Балканы, Персидский залив, Чечня, Таджикистан и Афганистан — действительно можно трактовать с точки зрения «столкновения цивилизаций» (или экономических интересов). Часто подобного рода события пытаются объяснить каким-то одним фактором: борьбой за нефть или демократию, за национальное самоопределение или государственную целостность. Принято считать, что социальные, этнополитические, военные конфликты лишь приобретают ту или иную религиозную (национально-религиозную) окраску. Потому-то современные меры их урегулирования часто сводятся к решению организационных и правовых вопросов и не учитывают, что идеология противоборствующих сторон имеет не только «оправдательный» характер.

Вопросы менталитета и национального характера оказываются, к сожалению, малозначимыми при принятии политических решений. В современном евроатлантическом (западном) сознании политика лишь в малой степени связывается с культурно-религиозными основаниями. Религия обычно представляется как особый тип идеологии, часто стоящий в одном ряду с национализмом. Стремление западного мышления свести многообразие индивидуального и общественного человеческого существования к конечному набору психологических свойств оказывается недостаточным для понимания политических и культурных процессов, происходящих в иных культурно-цивилизационных регионах.

Традиция — источник экстремизма?

Частный вопрос о «возникновении» на Северном Кавказе религиозного течения «ваххабитов» необходимо рассматривать в более широком геокультурном контексте, исходя из «внутренней природы» этого явления, а не из формальных схем политологического анализа.

Во-первых, этот вопрос связан с ролью ислама в современном мире, что, применительно к России, становится одним из аспектов проблемы самоопределения различных общностей (наций, народностей, конфессий, социальных групп и т.д.), ныне проживающих на территории бывшей Российской империи — СССР.

Имперская политика центральных советских властей в насыщенных противоречиями регионах часто вела к «замораживанию» проблемных точек. При «размораживании», как правило, возникают новые тенденции или оживляются старые, к проявлению которых никто, оказывается, не готов. Тот же самый чеченский конфликт можно расценивать либо как частный случай конца распада империи, либо как признак начала формирования новоимперского пространства или вообще отношений совсем другого типа.

Во-вторых, проблема «новых» религиозных течений, влияющих на политические процессы и формирование идеологий. Это, несомненно, реакция глубинных свойств национального характера на проникновение «чужих» правовых и культурных норм, образов жизни и обычаев. Тенденция возврата к культурным и религиозным истокам возникла не сегодня. Уже славянофильское обращение к глубинным основаниям русской культуры в России середины XIX века вполне можно понимать как реакцию на осовременивание России по «чужим» (западным) стандартам. Да и европейская Реформация изначально ставила те же цели, выступая за возврат к истокам.

Традиционалистский протест в наше время принимает радикальные и насильственные формы во многом из-за того, что фундаментализм обвиняют в косности и догматизме, который, еще более отягощая свою «вину» перед модернизаторами, часто принимает облик местных национальных обычаев и обрядов. С другой стороны, под фундаментализмом ошибочно понимаются радикальные случаи социально-политического протеста. Следование традициям — не столько консервативное соблюдение обычаев предков, сколько попытка соответствовать ряду мировоззренческих принципов, порой не осознанных, но проявляющихся именно в форме национальных обычаев и нравов.

Традиционализм отличается от фундаментализма исторической нагрузкой, культурным багажом, который образовался путем вбирания наиболее ценных национальных особенностей, приведенных в соответствие с «догматами веры». Фундаментализм же стремится вернуться к истокам, не взирая на уже свершенный путь во времени.

В эпоху безвременья или, говоря иначе, самоопределения национальным лидерам и политикам может представляться, что позаимствовать готовые принципы или вернуться к истокам своей культуры и религии — легче. Однако при этом они нарушают «презумпцию невиновности» традиционных форм и укладов жизни, сами же вызывая на свет духов радикализма разных мастей.

Современный «ваххабизм» на Северном Кавказе имеет все признаки фундаментализма, а именно: противостоит консерватизму постсоветских официальных религиозных руководителей; пытается вернуть вероучению изначальный смысл; выступает против некоторых национальных обычаев, ставших частью исламской традиции в регионе.

Ваххабизм — это религиозно-политическое течение в суннитском направлении ислама, возникшее в XVIII веке на Аравийском полуострове. Оно проповедует очищение ислама от позднейших наслоений, возврат к каноническим текстам Корана. Основателем его принято считать Мухаммеда Абд аль Ваххаба. Ваххабитское учение является официальной идеологией Саудовской Аравии. На Северный Кавказ ваххабизм начал активно проникать около десяти лет назад, что было связано со снятием запрета на совершение хаджа (паломничества к мусульманским святыням), где паломники, прежде всего молодежь, столкнулись с отличающимися от кавказских принципами в исповедании веры и способами совершения обрядов. Очевидно, что процесс проникновения ваххабизма в Дагестан и Чечню испытывает сильное внешнее влияние. Известно, что аравийские власти ведут активную политику по распространению и поддержке суннитского ислама, но успехи «ваххабитов» в исламизации народов Северного Кавказа объясняются не только иностранными деньгами и активностью заезжих миссионеров.

Привлекает ваххабизм в первую очередь своей простотой и строгостью, призывом восстановить обычаи мусульманской уммы (общины) времен пророка Мухаммеда. Однако в целом положительный для исламского цивилизационного анклава на юго-западе России фактор религиозного и культурного самоопределения превращается сегодня в сознании многих политиков и в общественном мнении в «экстремистский вызов». Напряженность ситуации вызвана рядом факторов, которые в сложившихся экономических и политических условиях делают закономерный процесс исламизации региона негативным не только для России, но и для местных народностей. Речь идет о выборе религиозного направления руководством Чечни, которое действительно соответствовало бы национальным интересам. До последнего времени официальный Грозный склоняется в пользу привычной формы ислама — так называемого «таррикатизма» (название происходит от таррикатов — суфийских братств, имеющих в регионе давнюю историю).

Суфизм — это мистическое направление в суннитском исламе, существующее в форме братств, возглавляемых духовными лидерами (шейхами). Наиболее авторитетными считаются таррикаты Нахшабандийя, возникший еще в XIV веке, а в середине XIX века перенесенный на Северный Кавказ Доку-шейхом (его могила находится в селении Толстой-Юрт), и Кадирийя, возникший в XII веке и ко второй половине XIX века получивший распространение в Чечне благодаря деятельности шейха Кунта-Хаджи Кишиева и его ученика, шейха Баматгира-Хаджи (похоронен в селении Автуры).

Традиционализму свойственно не только приобретать местные особенности, но и гибко приспосабливаться к конкретным историческим условиям. Для северокавказских исламских братств таким условием — среди прочих — было существование в составе самодержавной христианской империи, а затем имперского атеистического Советского Союза. Несомненно, что именно условия внешней несвободы, закрепившиеся в местных обычаях, и могут быть подвергнуты критике и очищению со стороны «более истинных» мусульман, сторонников ваххабитского течения.

Выбор идеологии

Выбор официальной идеологии — дело непростое. Ориентация же некоторых лиц из масхадовского окружения на традиционные формы Ислама может оказаться не лучшим выбором.

Во-первых, маловероятно, что принятие в качестве идеологии именно суфийского варианта ислама приведет к проявлению фактора «исламской солидарности» со стороны мусульманского мира. В частности, попытки найти поддержку у руководства Турции в этом случае могут оказаться безуспешными из-за ориентации исламской оппозиции (например, Партия благоденствия) в этой стране на те же таррикаты, что распространены и на Северном Кавказе.

Во-вторых, ставка на поддержку Запада, заинтересованного в ослаблении России, может оказаться ошибочной из-за его страха перед исламской угрозой, которая предстает перед западными демократиями в виде конкретных фактов насилия и актов терроризма со стороны представителей арабо-исламского мира.

В-третьих, сама идея радикальной исламизации в постсоветском идеологическом пространстве — а точнее вакууме — может обернуться очередным расколом между религиозным и светским направлениями в политике, отражая противоречия между «модернизмом» и «фундаментализмом».

В-четвертых, официально выраженное предпочтение одному из направлений в исламе дискриминирует иные направления. Так, помощник А.Масхадова по национальной безопасности заявил: «Я хочу быть мусульманином, но не хочу быть арабом». Чеченские «ваххабиты», многие из которых прошли школу вооруженной борьбы, вряд ли согласятся быть мусульманами и при этом гражданами второго сорта.

В-пятых, религиозно-идеологическое противостояние уже привело к расколу в правящей чеченской элите. Консервативная группа Масхадова — Закаева — Кадырова (последний является главой Управления мусульман Чечни) противостоит группировке Удугова — Арсанова — Яндарбиева, ориентированной на ваххабизм.

Существует еще один немаловажный аспект, который необходимо учитывать, — это сам ислам, а не его социально-политические проявления. По мнению А.А.Игнатенко, исполнительного секретаря «Фонда исламских исследований», все более очевидны «негативные перспективы исламизации Чечни, которые, с одной стороны, препятствуют самой исламизации, а с другой — при осуществлении исламизации по принципу «во что бы то ни стало» — будут препятствовать реализации тех политических целей, которые с использованием исламизации стремятся реализовать чеченские лидеры» («НГ», 20.11.1997).

В нынешней Чечне политические лидеры с советско-криминальным менталитетом пытаются использовать ислам в политических целях, что приводит к деформации религиозного учения и мусульманской культуры. Это может оттолкнуть от них народ, во все времена предпочитающий жить в мире и благополучии.

Религиозно-нефтяной узел

До некоторой степени Чечня и Дагестан представляют собой зеркало общероссийской ситуации, в которое небезынтересно было бы посмотреть российским политикам.

Тот же «ваххабизм» в его противостоянии «таррикатистам» — не что иное, как поиск пресловутой «национальной идеи», а проваххабитскую группу в нынешнем грозненском правительстве вполне можно назвать «молодыми реформаторами», лишь оказавшимися в оппозиции (поэтому предметом их внимания стали идеология, формирование новых ценностных и общественных настроений). Мировоззренческим источником инноваций в этом случае оказывается «ваххабизм».

Если возвращаться к вопросу о российских интересах в северокавказском регионе с учетом процессов самоопределения и «взаимоопределения», то надо хорошо представлять, что местные политики считают ислам идеологическим основанием и средством для решении основных проблем организации общественной жизни. К сожалению, до сих пор российское руководство не выработало позиции по чеченской проблеме, что приводит ко все более тугому затягиванию «кавказского узла» и увеличивает «неразрешимость» ситуации вокруг Чечни.

Все постсоветские годы Чечня оставалась криминальной зоной. Война федеральных властей с одним из субъектов федерации ведет к плохо предсказуемым политическим последствиям. Каждый неверный шаг Москвы в северокавказском регионе увеличивает и период политической нестабильности: Северный Кавказ может превратиться в некий симбиоз Ольстера и Палестины с тлеющим конфликтом. На неопределенность вопроса статуса Чечни накладывается внутреннее противостояние религиозно-политического характера, а также столкновение экономических интересов.

Еще в феврале 1996 года российское правительство создало «Южную нефтяную компанию» (ЮНКО), а в июле между Минтопэнерго, Государственной нефтяной компанией и ЮНКО было подписано трехстороннее соглашение о транспортировке нефти через территорию Чечни, что косвенно свидетельствует о признании ее суверенитета. Борьба относительно тарифов за транзит азербайджанской нефти через чеченскую территорию для Москвы вылилась в необходимость недопущения создания такого прецедента, когда любой «трубопроводящий» регион может требовать от Центра свою «долю». Отсюда — твердость российской стороны и высказывания о возможных мерах по прокладке трубопровода в обход Чечни или доставке нефти танкерами в Астрахань.

Одновременно в игру вокруг каспийской нефти включается британский финансовый спекулянт сэр Джеймс Голдсмит, хотя его интересовала не столько нефть, сколько акции нефтяных компаний. По информации еженедельника «Коммерсантъ» (10.02.1998.), весной 1997 года в Вашингтоне была зарегистрирована Кавказско-Американская торгово-промышленная палата (КАТПП) во главе с Ахмедом Нухаевым (бывший вице-премьер в правительстве З.Яндарбиева). Пост вице-президента занял Мансур Яхимчик, английский бизнесмен польского происхождения, который принял ислам и стал гражданином Чечни. Группу экспертов палаты возглавил Жак Аттали (бывший председатель ЕБРР).

Осенью события стали развиваться еще стремительней. В октябре 1997-го подписывается договор между Грозным и финансовой группой Голдсмита. Тогда же из Чечни высылаются российские представители, а чуть позже расформировывается ЮНКО. Британский магнат сделал выбор в пользу «ваххабитских сил».

Здесь в вопросе о российских интересах и возникает новый поворот. Включение международных финансовых компаний в политические игры на Северном Кавказе равноценно возникновению горячей точки нового типа. Жесткая позиция Москвы превращает Чечню в своеобразную геополитическую «черную дыру», откуда можно ожидать любых сюрпризов современного глобального мира.

Исламский вектор российской политики

Очевидное поражение кремлевского Совета безопасности осенью 1997 года привело к вооруженным стычкам уже на территории Дагестана, и поэтому, когда некоторые аналитики полагают, что, если официально зарегистрированные мусульманские партии и движения не проявляют активности в публичной политике, то и религиозный фактор имеет малое значение в этом регионе, — они допускают серьезную ошибку.

«Ваххабизм» расположен стать знаменем наиболее активных и радикальных сил, как по их сути, так и по способам проникновения на Кавказ. В Дагестане, по данным, попавшим в прессу («НГ-религия», 18.03.1998), приверженцев таррикатистской формы ислама в три раза больше, чем сторонников «ваххабизма». Но меньшее количество вовсе не означает меньшее влияние, которое пока еще и не очень заметно. За сторонниками ваххабитов — и участие в военных действиях, и часто лучшая богословская подготовка. Например, устаз (учитель) Ахмад-кады Ахтаев имеет весьма высокий авторитет и в Дагестане, и в Чечне. Его последователи достаточно терпимы к традиционным суфийским братствам. Кроме того, будучи сдержанным в политическом плане, устаз Ахмед-кады являлся заместителем Яндарбиева по Кавказской конфедерации и заместителем Удугова по «Исламской нации». Созданное под его руководством общество «Исламия» является в большей степени духовно-просветительской ассоциацией, нежели политической партией.

Сегодня любой северокавказский политический лидер наряду с религиозно-идеологической вынужден разыгрывать и нефтяную карту. Таким образом, возможен синтез финансовых интересов международных компаний, политических задач национальных лидеров и мировоззренческих целей религиозных групп (школ, братств). Особенно это характерно для ислама с его социальной активностью. Задачи национального и культурного самоопределения могут относительно долгое время совпадать с интересами международных магнатов. Поэтому общества и народы, прислушивающиеся к духовным лидерам, если они таковыми признаны, имеют шанс отстоять свою независимость и найти такие формы социального устройства, которые соответствовали бы национальным обычаям и культурно-религиозным традициям.

Вполне возможно, что, если Москва сделает ставку на политиков иной религиозной и идеологической ориентации, это позволит выйти на новый уровень отношений с этим исламским регионом России. Однако следует иметь в виду, что и со стороны московских властей переговоры должны проводить другие люди — носители иного менталитета и иной политической культуры. Пока же приходится отметить тревожную тенденцию, когда нынешние постсоветские руководители, пытаясь сохранить власть и свои режимы на «вечные времена», начинают заниматься поисками врагов, в том числе среди религиозной оппозиции. При этом они нередко ищут поддержку в московских коридорах власти.

Возможно, что через некоторое время Федеральному Центру придется иметь дело с «конфедерациями» регионов, а не отдельными субъектами федерации. У северокавказского исламского анклава немало шансов стать субъектом мирового рынка и международной политики, а также проявить самостоятельность в других вопросах, которые не может решить Москва.

Что касается взаимодействия именно с исламской общественностью, то для центральных (федеральных) российских властей целесообразнее было бы налаживать диалог с участием духовных лидеров. Опасно поддерживать чьи-то экономические и политические интересы — дальновиднее было бы обратить внимание на культурные тенденции, развивающиеся в сторону формирования некой ментальной «инаковости» в форме «просвещенного ислама». «У ислама есть будущее, потому что ислам воспринимается как элемент национального самосознания», — таково мнение французского профессора Оливье Руа, долгое время исследовавшего взаимоотношения Советского Союза и исламского мира («Русская мысль», № 4115, август 1997).

Не стоит забывать и того исторического факта, что несколько столетий Европейская Россия была проводником западной цивилизации как для своих провинциальных территорий, так и национальных окраин. Столицы России являлись источником мировой культуры и просвещения, а не только властными центрами.

Если федеральной власти удастся выступить не только в роли налогового полицейского и распределителя финансовых ресурсов, но и в качестве миротворца и «окультуривателя» для «национальных» субъектов федерации, это может оказаться более эффективной политикой по восстановлению связей с этими регионами, ибо известно, что не хлебом единым жив человек, а уж тем более — не гранатометом или нефтепроводом...

«ОК», №1
январь 1999 г.