Антропология города,
или Ситимен в современном мире

Андрей АНДРЕЕВ

«Странноприимный дом» — так назвала когда-то Марина Цветаева Москву. Сегодня российскую столицу именуют мегаполисом. Современные сверхгорода — детища индустриализации, им служит, так или иначе, весь остальной мир.

Современный мегаполис, сверхгород не просто вобрал в себя пригороды и маленькие поселения. Он стал разделяться сам и разделять людей. Уже давно не только на кварталы по роду занятий или образу жизни делится город. Теперь в нем есть зоны: производства, потребления, управления — с одной стороны; культуры и образования, политики, капитала, промышленности, торговли — с другой. Тем самым город, а точнее говоря, его «внутренние органы»: метро, улицы, магазины, предприятия — схема социальной жизни. И не только для горожан и желающих ими стать.

Современный город, особенно столичный, становится регионообразующим. Сверхгород всегда стремится навязать свой ритм жизни, формы своего существования и модель своей структуры тому, что еще не так давно называлось провинцией. Сегодня провинция — это функциональный придаток мегаполиса. И расстояния этому не препятствие. Не к «информационной деревне» устремлено человечество накануне XXI века, а к созданию глобальной городской среды.

Формирование городов, собирающих все и вся, своего рода ресурсных вампиров, подошло, видимо, к тому этапу, когда начался обратный процесс: экспорт всевозможных продуктов городской жизнедеятельности в провинцию. «Городской порядок» все больше становится образцом для подражания в негородских анклавах, а принципы, выработанные в городе, приобретают статус общечеловеческих.

Буржуазный образ жизни, против которого протестовали русские писатели и революционеры — безусловно, городское «произведение». Бюргер, буржуа, мещанин  — это городской обыватель, тот самый «средний человек», который вызывал раздражение у Александра Герцена и отвращение у Константина Леонтьева.

Городской человек европейского полуострова — новый тип этноса. Его представители, переселившиеся за океан, создали целую страну со столицей в Вашингтоне. По своим принципам и устройству это государство-город, в отличие от города-государства, греческого полиса, который принято считать культурным и военно-политическим центром, а значит, отделенным от остальных земель, территорий.

Городской человек — это потребитель и организатор. Он организует, используя накопленные в своем городе — коммерческой республике — ресурсы из провинции, являющиеся в современном мире местом производства. Веберовское различение на «город-производитель» и «город-потребитель» сегодня можно относить к странам, а то и к целым межстрановым конгломератам.

Нынешний сверхгород, диктующий формы цивилизованности в планетарном масштабе, собирает в основном человеческий ресурс; городу требуются личности, отдающие свой потенциал в почти единственное городское производство — производство символической продукции.

От «юридического человека» европейского города быть личностью требуется в минимальной степени. Главное — способность оказаться в нужное время и в нужном месте. Регламент торговой площади, агоры, где зародились биржа и парламент, предписывается ныне всякому, имеющему «вид на жительство» в городе.

Город-меняла, город-растратчик — он жаждет провинциальной жизни. Городской обыватель нуждается в деревенской жизни, но предпочитает времяпрепровождение в городе-курорте как имитацию не производительной, а потребительской сельской жизни. Город-курорт также несет на себе отпечаток регламентации «полноценных» городов. Курортный горожанин обслуживает среднего человека из городского, буржуазного слоя, и его экономическое, схожее с городским существование обусловлено желанием потратить деньги «настоящих горожан». А для них курорт — это место, где в обмен на денежные знаки можно отказаться от одной из социальных ролей горожанина и, следовательно, вконец обезличиться.

Каждый провинциал, как и пролетарий, и служащий «большого города», стремится стать городским буржуа, средним горожанином, а следовательно, специалистом, нужным городской мегамашине — цивилизации. Именно такой «нужный», усредненный человек со всеми своими желаниями, интересами и предрассудками сегодня сидит в Овальном кабинете колониального стиля. Таков конечный итог, «сухой остаток» всяких рассуждений о принципах демократии и ценностях гражданского общества. И в этом смысле буржуа — это не политэкономическая категория, а культурно-психологическая. Прутковское определение в качестве иллюстрации: «Специалист подобен флюсу».

Более того, городская цивилизация способна «переварить» и так называемых пассионариев, нигилистическую и активную молодежь. К их услугам городские субкультуры как вариант древнегреческой пайдеи. Эти социальные отстойники современного города предназначены для нежелающих социализироваться по существующему стандарту — таким способом разрешается конфликт отцов и детей. Иногда этот способ приводит к появлению асоциальных типов, маргиналов-экстремистов, формируя питательную среду терроризма.

Вообще говоря, город боится хаоса. А таковым он воспринимает и деревню, и любую общину: религиозную, идеологическую, хозяйственную, культурную, стремясь предать им статус гетто, субкультуры. Таковы и поп-культура, и многие явления современного искусства — все это буря в стакане воды или бунт в пробирке.

Есть и мемориальная составляющая города. Память о большой, всемирной культуре. И в целом город — это память человечества, только часто забывающая об этом.

Все-таки современный город, стремящийся стать тотальным и глобальным, по своему происхождению европеец — исторический гомункулус, составленный из греческого полиса, римского права, университетской культуры и ломбардийской бухгалтерии. И он это все свято хранит в своих архитектурных формах, в библиотеках, в названиях улиц, в распорядке обыденной жизни, в политических институтах.

Однако в мире существуют и разнообразные формы архитектуры, иные языки и алфавиты, другие общественные ценности и принципы коллективной жизни. Кстати говоря, европейский город, его университетское начало, бережно хранит эти инокультурные образцы, но это всегда либо музей, либо игра, театр. Сегодня все это задействовано в «культурных технологиях» — результаты алхимических экспериментов с гуманитарными знаниями.

Представить, а теперь и воспроизвести все в искусственном виде — неодолимая страсть горожанина. Будучи в культурном и психологическом плане «продуктом» своей среды обитания, то есть города, он ко всему относится технически: создает парки и сады, конструирует оружие и машины, строит храмы и крепости. И это неудивительно — когда-то ведь и город сложился искусственным образом среди природных и этнических стихий, а затем лишь стал для своих жителей естественной средой обитания и формирования человеческих качеств.

Для России, как считают некоторые культурологи, все еще характерно деревенское мироощущение, крестьянское сознание. На это косвенно указывает сложившееся в послепетровскую эпоху культурное противопоставление Петербурга и Москвы — двух настоящих российских городов. Это можно обнаружить еще в творчестве Пушкина. Да и где, как не в северной столице с ее эпитетом «северная Венеция», могла родиться мандельштамовская «тоска по мировой культуре»? Москву же еще в 70-х гг. нашего века называли «большой деревней».

Сегодня «обломки империи», лишившись своих двух столиц, становятся постепенно провинциями других столиц, мегаполисов, сверхгородов современного мира. Но у жителей имперских окраин все еще остается небольшой шанс сложить свой образ города. А возможно, и сделать шаг вперед в эпоху «экологизма», когда гармонично будут сосуществовать человек, техника, природа и культура. Если, конечно, тенденции деурбанизации успеют набрать силу и воплотиться в реальность до времени необратимых техногенных катастроф.

«ОК», №3
апрель 1999 г.