Город вечной мечты

«Зовется Керчью этот край,
Где от тоски хоть умирай»
Игорь Северянин, 1930-е
«Ты был в Керчи?
Не был?! Так молчи!!!»
Ляпис Трубецкой, 1990-е
«...Все ракушечник,
песчаник, ожидание Керчи,
Звуки частых обещаний,
руки греческих пловчих»
Николай Звягинцев, 2001

Игорь СИД

Уже который месяц не мог я написать статью о городе Керчи, заказанную альманахом «ОстровКрым», и даже не понимал, что со мной творится. Изложить хорошо знакомый, тем более биографически близкий и прочувствованный материал? Free & easy! Я жил и действовал там с 1985 по 95-й год, с перерывами на тропические экспедиции. И на заре своей эссеистики именно о Боспоре—Керчи сделал пару бойких псевдонаучных текстов, заинтриговавших, кажется, немало народу. Я привычно пообещал сработать быстро. Но ничего, кроме бессвязных обрывков, не возникало. Тема, как заколдованная, выталкивала при попытках в нее погрузиться. Редакция торопила, я изворачивался, лгал, что вот уже почти готово, остается сшить тщательно выписанные куски... И понял, что дело серьезное: необыкновенный, магнетический город Керчь больше не пускает меня писать о нем — во всяком случае, писать навскидку, без напряжения душевных сил. Нет, скорее, даже не Керчь, а мое неосознанное чувство ужасной перед ней, Керчью, вины.

Лица

Керчь. Гравюра с рисунка Гейсслера, конец XVIII - начало XIX вв.
Написать о Керчи что-то цельное с каждым годом все труднее. Из-за вынужденной эмиграции наиболее активных и заметных персон распадается совокупное лицо города. Специалист по антарктической ледяной щуке хмурый украинофил Володя Герасимчук — теперь чиновник киевского министерства, его коллега Генка Шандиков пашет по своей тематике, но уже в Буэнос-Айресе и Ла-Пасе. Сумасшедший бард и доморощенный метафизик Игорь Березюков (получивший в институте статус Борзюкова в честь лагеря КСП «Борзовка», который, в свою очередь, назван в честь мыса Варзовка) гитарит в подземных переходах Харькова, океанологи Сергей и Таня Хомутовы продвигают геохимию в подмосковном городке биологов Пущино. (В отличие от благоговевшего перед ним Березюкова, Хомутов является толковым практикующим мистиком в ранге астрального инспектора.) Тележурналист Саша Беланов давно уже москвич и делает, в частности, собственную передачу «Ночное рандеву»... Есть еще более прославленный телевизионный керчанин, Сергей Доренко, но с ним мы лично не знакомы и лишь с сочувствием следим за его политическими сафари (санитары леса не могут не вызывать уважения).

Замечательным открытием — уже в новом тысячелетии — стало для меня недавнее знакомство с приехавшей в Москву по делам альманаха «ОстровКрым» Таней Николаенко, его редактором и уроженкой Керчи, ныне жительницей Симферополя. Когда-то они с мужем написали серьезное экономическое исследование по современному состоянию и перспективам Республики Мадагаскар — совпадение (Керчь, Остров Крым, перспективы Мадагаскара, наконец, фамилия на «-енко»: обо всем этом мой очерк «Великий Остров в русской культуре»), для меня особенно знаменательное.

Несмотря на критику эстетов, и местные жители, и гости города с удовольствием позируют на фоне грифонов
Год назад переехала в Симфи и моя высокочтимая приятельница, пани Ядвига Шиманская, для соседок Надежда Владислововна, шляхетная полька, интернированная в 30-е годы, леди на велосипеде, не гнушающаяся ударных огородных работ, моржующая каждой зимой в море на своем восьмом десятке, — вдова скульптора Романа Сердюка, создавшего и возглавившего городскую художественную школу (с ним я знаком не был). Их старшая дочь, городская королева красоты Кася (Оксана), продолжила династию и тащит на себе эту самую школу. Что касается покойного Романа Владимировича, культовой фигуры для местной интеллигенции, то яркий человек и педагог в арт-проявлениях бывал иногда не столь бесспорен. Во всяком случае, созданные им стройные грифоны (геральдический тотем Керчи), украшающие Митридатскую лестницу, вызывают почему-то ассоциацию не с грубой эпохой титанов и атлантов, а скорее с изящной передовой птицефабрикой, а такой же советский Пушкин, оставшийся в виде эскиза и продвигаемый группой энтузиастов на почетную должность шедевра в городском саду, надеюсь, все же останется, как есть, — неудачным наброском. Мне тяжело это писать, я нежно люблю Ядвигу и трех ее гордых красавиц-дочерей, но я по горло сыт московским гением Церетели, а в любимой Керчи и без того, по Аксенову, «Ильичи стоят нетронутые».

В столицу Крыма переехал писатель и многоопытный врач Александр Грановский, слиянием двух своих ипостасей создавший новое направление в психиатрии — литерапию, т.е. лечение художественным текстом. Впрочем, литерапевт Саша и его супруга, great profy англо-русского перевода Гала, — легкокрылые странники, не задерживающиеся обычно более пяти-семи лет в одном городе (в их списке — Мурманск, Измаил, несколько крымских городов, а в ближайшей перспективе — Торонто либо Нью-Йорк: в первом уже живет сын, во втором дочь). Таким образом, отъезд Грановских — не отступление, а наступление, никак не типичный случай.

...Но Бог меня раздери, если я соглашусь, что уехали все лучшие люди! Я не понимаю, почему кто-то остается в Керчи среди растущей нищеты и разрухи, как и на что они живут, но я счастлив, что они там есть и что есть к кому приехать в Керчь! Образ города неотделим от этих просветленных физиономий.

Вход в Царский курган. Фото А.Канищева
Ихтиолог Коля Кухарев, верный старший товарищ, селф-мейд-мен, воспитавший себя из детдомовского сироты в ученого флибустьера, тонкого знатока тропического мира. Он был самым выносливым, то есть даже ночным слушателем произведений участников Форума (как жаль, что на наше приглашение в гостиницу после заседаний решались отозваться лишь немногие керчане!). ...Крупнейший в СНГ специалист по ихтиофауне коралловых рифов Сережа Усачев, по чьей просьбе я провозил контрабандой в ЮАР заново открытых акул-лилипутов — к состоящему с ним в переписке крупнейшему же в мире спецу по хрящевым рыбам Леонарду Компаньо. В отсутствие научных рейсов Сергей подрабатывает склеиванием многолитражных аквариумов для учреждений. ...Вечный юннат Владимир Федорович Демидов, носитель высшего знания о промысловых пелагических видах Индийского океана, за излишний авторитет среди сослуживцев сосланный на пенсию завистливым очередным директором, но по уходу на пенсию самого директора снова активно привлекаемый к делу в роли стратега, эксперта и консультанта. Демидов курировал меня, наезжавшего в Керчь в свой будущий НИИ еще с первого курса Днепропетровского универа, пас как будущего ученого, свою смену. Научника из меня не вышло, простите, Владимир Федорович! Надеюсь, вышло-таки нечто другое.

Историк, глава археологической экспедиции Леша Куликов, двадцать лет назад в бытность вдумчивым школьником открывший городище могущественной в древности Акры, одного из ключевых портов Боспорского царства. Фантастика, но факт: взрослые дяди археологи признали открытие лишь через пару лет, к окончанию триумфатором девятого класса. Изучать затопленную морем Акру и жизни не хватит, но главное — Алексей разрабатывает основы новой науки, исторической экологии: как взаимодействовало с биогеоценозом Боспора эллинское рыболовство и скифское хлебопашество. ...Таким же глубоким специалистом в своей области, только в антинаучной и несерьезной, является программист Андрей Цеменко, аттестующий себя как «дегустатор фантастики». В начале 90-х он с единомышленниками из Севастополя и Николаева выпускал очень профессиональный, хотя и самиздатовский журнал «Никогда». А палаточный лагерь любителей фантастики со зловещим названием «Комариная плешь» на острове Тузла он устраивает ежегодно с начала 80-х. Андрей сообщил мне, кстати, что в мировой фантастике Керчь мелькает гораздо чаще, чем того можно было бы ожидать, в том числе и у американских авторов...

Несерьезным делом занят и Лелик, то есть блюз-гитарист Алексей Блажко, лидер самой интересной, сдается мне, рок-группы Крыма с плавающим названием («Синкопа», «Ма’мали», «Свиной поросенок», «Матросами не пахнет» и т.д. — никак не пойму, заглавия ли это песен, альбомов или банды в целом). Один из самых утонченных и суггестивных леличьих проектов — компьютерная обработка типа караоке выступлений на городском радио (где он работает и, по всему видно, будет работать звукооператором до безоблачной старости) различных начальников и политиканов. Эти фантасмагорические композиции особенно нравятся моим взыскательным детям. Еще Лелик дорог тем, что иногда ему снится, будто он Крымский полуостров, и ему очень больно от всех этих шоссейных и железных дорог... Жена Лелика, Шурик (т.е. Саша, самая что ни на есть девушка, не поймите неправильно) — дочь Оксаны Сердюк и при этом внучатая племянница пионера-героя Вити Коробкова. У нас тут в Керчи все круто!

Более-менее можно понять, почему из Керчи не уезжают деловые люди. Истинный патриотизм, наверное, не в том, чтобы хвалить свою родину, а в том, чтобы ее поднимать. Первый же бизнесмен, с которым я здесь сдружился, Володя Пучков, создал и возглавил профсоюз предпринимателей. Он же был меценатом моей первой выставки в кинотеатре «Украина», а потом помогал с Форумом — чаще всего из его конторы я звонил в Мюнхен Войновичу, в Вашингтон Аксенову и в Москву всем остальным. В Керчи, как и в любой вязкой провинции, бизнесу необходимы политические рычаги, и лучшие или наиболее стратегически мыслящие дельцы неизбежно идут во власть (исключение — какой-то период, когда в горсовет вошло некоторое число бандитов, оказавшихся по роковому совпадению и худшими, и не мыслящими; к счастью, вскоре мафия была уничтожена). Образцами дальновидных бизнесменов и политиков мне запомнились покровительствовавшие и помогавшие Форуму Евгений Максименко и Анна Абакарова (АО «Анна»): последняя, родись она в другом тысячелетии, несомненно стала бы шемаханской или персидской царицей. Ей-богу, если метемпсихоз существует, то именно умной царицей Анна Александровна в предыдущий раз и была.

Еще одна местная достопримечательность - грязевые вулканы, в изобилии встречающиеся в окрестностях Керчи. Фото А.Канищева
Пытаясь собрать обобщающий человеческий образ Керчи (воистину города вечной мечты, но об этом позже), я прежде всего вижу, наверное, романтичного мастера с завода эмальпосуды Валентина Коваленко — идеолога знаменитых благодаря «Клубу путешественников» «эллинских» походов вкруг Черноморского побережья, предпринимавшихся заводскими адептами античного времяпрепровождения. В расшитых золотом древнегреческих хитонах, с копьями и амфорами с квасом! (Именно Валя нашел в холмах Керченского полуострова гранитную скифскую бабу, что торчит сейчас в центре города. По последним сведениям, увы, Коваленко ударился в политику и руководит филиалом какой-то из общеукраинских партий — и это уже не очень керченский образ.) А может, это Валин альтер эго и критик, создатель Клуба любителей истории Боря Бабич, галантный матерщинник, мастер на том же заводе. Стопроцентный махровый еврей, восхитительный Боря, сохраняя и охраняя керченскую старину, обучает величественному языку Эсхила и Софокла молодых крымских греков — двоечников и лоботрясов. Комплекция не позволяла председателю Клуба спускаться с нами сквозь узкую срамную щель в склоне горы Митридат на эксклюзивную экскурсию в подземный некрополь — комплекс разграбленных в прошлом веке захоронений таинственных боспоритов. А он ведь был самым достойным из нас: прикоснуться к античным фрескам (одна из них, в файюмском стиле, прославилась на весь мир под именем богини Деметры), подышать застоявшимся античным воздухом. Помню его головоломную визитку, где имя и фамилия транскрибировались через фонетику, не имеющую шипящих и звука «Б»: Мпорис Мпампитс!

Наши мертвые

Керчь быстро утешается по своим покойникам, смиряясь с потерей. Мне это не очень понятно, но что-то здоровое в этом, пожалуй, есть. Однако, вопреки пословице «у истории нет сослагательного наклонения», часто хочется вздохнуть: был бы жив такой-то, было бы все по-другому. Конечно, было бы все то же самое. Да и сейчас, если смотреть философски, все не так уж страшно. Но в ноябре, если память не изменяет, 1993 года, в неслыханные в Крыму для этого времени холода и снега на шоссе Керчь—Симферополь вылетела на встречную полосу легковая автомашина с Яковом Аптером, директором крупного керченского завода, лидером перспективного политического движения, и его ближайшими соратниками. Двигавшийся навстречу дальнобойный грузовик или трелевщик принял удар и понесся дальше с легковушкой на бампере, теряя курс, пока не припечатал ее к придорожному столбу. Сейчас уже неважно, было ли это заказное убийство (вряд ли, погибшие сами нарушили все возможные правила безопасности), однако трудно представить более «удачную» смерть. Аптер имел баснословные авторитет и популярность среди многотысячного коллектива: послевоенный сирота, он безукоризненно прошел снизу доверху служебную лестницу и уже «при демократии» был избираем всегда и всюду, кажется, единогласно. С ним, проявлявшим недвусмысленные намерения войти в правящую элиту не только Крыма, но и Украины, ассоциировались конкретные шаги развития, завязанные на социальные технологии, взаимопомощь, смягченную конкуренцию и другие параметры приблизительно шведской версии социализма. Я не компетентен давать всему этому оценку, но ясно, что история большого региона с гибелью Аптера определенно двинулась в несколько ином направлении. Мы виделись с ним перед 1-м Боспорским форумом, денег он не дал, сказал: меня не поймут компаньоны. Я ценю честный отказ: обычно наши бонзы предлагают на уши лапшу. Думаю, в дальнейшем мы нашли бы площадки для сотрудничества.

Мэр Керчи Александр Сафонцев медленно, но мерно выраставший в большого политика, в свое время существенно помог Кучме стать президентом (оправдал ли тот надежды на улучшение жизни, другой вопрос). Сафонцев неизменно помогал Форуму. Он погиб три года назад уже в роли вице-премьера Крыма в борьбе с ялтинской ветвью крымской мафии, пережив несколько операций подряд после взрыва на турбазе «Таврия».

Крымская мафия была раздавлена киевскими спецслужбами несколько позже. В Керчи все вздохнули свободнее, но говорят, что функции негласной «крыши» взяла на себя милиция, оставшаяся без конкурентов. Одного из «замоченных» местных авторитетов звали Кельзон — это знали все, но больше ничего о нем, помнится, не было известно. Один мой знакомый, затеявший в Керчи в разгар, как он выразился, «экономической непонятки» туристическую фирму, быстро поднялся: тема была неразработанная; купил две легковых иномарки, для себя и для фирмы. Но однажды его взяли, по его же выражению, «под белы ручки» и привезли к Кельзону. «Налоговые» условия были поставлены такие, что бизнес неминуемо стал чахнуть, и через год приятель все бросил и вернулся к прежней своей малоденежной специальности. Он сокрушался: во всех странах мафия стрижет лишь побеги, чтобы не погубить дело, а наша — под корень. Машины у него отобрали просто так, сверх «дани». В момент, когда он об этом рассказывал у крыльца Дома политпросвещения, мимо проехала бывшая его иномарка...

Лучший живописец Керчи Жорж Матрунецкий умер пару лет назад от болезни почек, продолжая работать где-то художником-оформителем. Его достоверные до полной сказочности пейзажи, где море переходит в сушу мучительно постепенно и волны вылизывают стены жилых хибарок, а лодки служат последним кровлей даже на холмах, видимо, должны теперь сильно подняться в цене. Но и при жизни случались «моменты истины». Эдвард Кеннеди при визите в Симфи лет десять назад зашел в тамошнюю галерею на выставку Жоржа и без колебаний отобрал себе восемь работ по запредельной для Крыма цене. Но у автора в Керчи не было телефона, за несколько дней его так и не нашли: никому это оказалось не нужно — и Кеннеди улетел ни с чем. ...Понимая себя полпредом города в искусстве, Матрунецкий часто подписывал работы псевдонимом «Жорж Керч» (именно без мягкого знака). Кажется, зная и даже подчеркивая, что керч — один из синонимов фаллоса в старорусской лексике. Человеком Жора был веселым и к себе относился без должного почтения.

Его подлинным антиподом был Георгий Бут, бытописатель военного подвига керченского населения в Аджимушкайских каменоломнях (кому нужен был этот подвиг и зачем власти вместо эвакуации согнали тысячи людей под землю для бесполезной подрывной деятельности, еще предстоит расследовать историкам и архивистам, а может быть — и международному трибуналу). Бут узурпировал исключительную нишу главного художника в городе, но писал не тузов политики и культуры, а пионеров-героев под закопченными сводами, санитарок и партизан, всех на одно лицо, непременно чумазое и с карими, горящими ненавистью к захватчикам глазами. Для бездарных циклопических полотен в центре города был возведен специальный храм, экскурсантов тащили туда на причащение безальтернативно. Когда директриса этого дворца тьмы на заре перестройки отважилась предложить отделу культуры выставлять там — поначалу в гомеопатических дозах — других художников, хороших и не про борьбу, жрец мрачного культа вражды не выдержал святотатства и умер, после чего в городской картинной галерее (за пятнадцать-то лет!) выставлялось много чего хорошего. Совсем уж избавлять ее от бутовских детей подземелья, ради коих она создана, безусловно, не стоит — пускай тоже висят, напоминая обо всем плохом. В гомеопатических дозах.

Прерывный звездопад

Гостиница «Керчь»
...Удержусь от перечисления светлых имен современной литературы, которых нам удалось разными путями и неравными порциями подключить к истории Керчи. «Сей поезд журавлиный» частично проименован в моем очерке о крымской диаспоре Москвы и в других текстах альманаха. Кто-то, как Жданов, Поляков, Звягинцев, Максимова, Боде, оставался после Форумов или приезжал заранее, а мы старались сделать дополнительные авторские вечера в уютном зальчике городской библиотеки имени Белинского, чьих милых сотрудниц я люблю и почитаю в этом городе, пожалуй, горячее всего. На встречи собирались чудесные люди.

Звезды залетали в Керчь, разумеется, и без нашего участия. Поэт Иван Жданов, уже после Форумов получивший самый крупный приз в области русской литературы — премию Аполлона Григорьева, причем первую по счету, — в 80-х посещал Керчь в качестве осветителя гастролирующего столичного театра. («Мы кадили актрисам, роняя слюну, // И катали на фурке тяжелого Плятта», — написал Сергей Гандлевский, один из колоссов, так и не попавших на Форум, но всякий раз собиравшийся и незримо присутствовавший с нами; в 95-м он, например, ухитрился опоздать на поезд.)

Света Литвак, куратор московского Клуба литературного перформанса, приезжала сюда с археологическими экспедициями. Наш близкий друг куратор Эссе-клуба Рустам Рахматуллин, великий разгадыватель метафизических тайн московской архитектуры, приезжал сюда в декабре 1991-го в командировку от журнала «Юность»: готовил материал о клубе Вали Коваленко (тогда только что сожгли свежепостроенную клубом для кругосветного плавания триеру). Еще раньше Руст публиковал в той же «Юности» материал Анны Гарх «Счастливчики Пантикапея» — о грабителях некрополя на горе Митридат в XIX веке.

Владимир Войнович, участник (с незначительным опозданием) Боспорского форума-94, жил в Керчи в 50-е, написал здесь текст достославной песни «На пыльных тропинках далеких планет». На его авторском вечере в тогдашнем городском доме культуры было так шумно, что стихи ему пришлось читать через матюгальник (мегафон — для необразованных). До сих пор считает себя керчанином.

Более всего другого ему запала в душу астрономическая цифра в названии своей автобусной остановки — «40-квартирный дом».

Это про керченского своего знакомца, одного из пионеров советской международной коммерции в жанре мелкого бартера, Владимир Николаевич написал рассказ «Ченчеватель из Херсона». Слово это из лексики советских моряков происходит, понятно, от английского change — «обмен». «Херсон» же здесь — псевдоним Керчи, написать все дословно в те годы фактически означало сдать человека «компетентным органам».

Список падучих звезд (каждый раз — «к счастью») можно продолжать. Вот у Искандера в Керчи даже обнаружился родственник, мы заезжали к нему с семьей Фазиля Абдуловича. Будем считать, что я забыл, где он живет (чтобы не погиб пожилой человек от нашествия интервьюеров). А у изобретательного художника Исмета Шейх-Задэ, будущей, да уже и сегодняшней гордости крымского и вообще современного искусства (работающего, правда, чаще в Москве), дедушка учительствовал в Керчи в 30-е годы; сохранился домик, в котором он жил. Лелею коварную надежду, что Исмет тоже обратит свое внимание на Керчь как проверенную идеальную сцену для перформансов и фестивалей.

City Dreamer

«Город-мечтатель», «дремлющий город» — так переводилось с английского название ГДРовской рок-группы, чьей музыки я никогда не слышал, а просто запомнил конверт от пластинки. Словосочетание это, как никакое другое, подходит именно к Керчи. Город всегда, в самые разрушительные и бессмысленные годы, полон каких-то неясных, щемящих надежд. Сейчас, к примеру, по Керчи ходят слухи, что Украина готовится продать или отдать Керченский полуостров России — за прощение газовых долгов! Народ ждет и верит. Кто-то даже сталкивался в универмаге со специалистами из оценочной (закупочной?) комиссии...

Только ГОРОД ВЕЧНОЙ МЕЧТЫ может однажды объявить самому себе, что основан он 2599 лет назад (при отсутствии каких-либо документальных свидетельств), и через год шикарно отпраздновать свое 2600-летие! (Невольно вспоминается Марк Твен: «Нашей планете уже миллион лет, в ноябре юбилей».) Я всемерно поддерживаю это очередное сумасшествие, ибо ничто так не радует, как интеллектуальные изобретения и красивые мистификации — сам такой. Застрельщица вышеназванного начинания, вице-мэр Керчи Лариса Борисова сумела убедить историков и краеведов в том, в чем они совершенно не были уверены десятки лет.

(Между прочим, 3-м Боспорским форумом мы все обязаны отчасти Ларисе Ивановне. Крымский Минкульт по доброй традиции аннулировал свое обещание финансировать проект — за пару дней до времени «Х». Мэр Сафонцев на беду был в командировке. Бродя в прострации по исполкому, я столкнулся с Борисовой, она пригласила зайти к ней, спросила, почему бледный. Повлиять на ситуацию было явно не в ее силах, но я вздохнул и все рассказал. «А вы знаете, что с сегодняшнего дня у нас новый министр?», — спросила она и позвонила Анатолию Литвиненко в Симфи, поздравила с назначением, а заодно ввела в курс дела. Восхитившись поворотом сюжета, я неожиданно для себя поцеловал муниципальную приму в ручку или, может быть, в щечку, не помню — был в восторге. А министр, рьяно взявшись за гуж, тотчас выполнил обещание своего предтечи.)

Вся роскошь вселенского безумия Керчи воплощается для меня в загадочной записке, оставленной молодой посетительницей моей выставки в городской галерее в начале 90-х. Вахтер взволнованно передала мне листок с корявой схемой, где в центре была обозначена наша планета, слева в уголке некий «наблюдатель», вверху справа «горяч. источник», а сбоку фатальная надпись: «Гибель земли не избежна» (sic! — И.С.) Встретиться с автором мессиджа мне не удалось — как, разумеется, и предотвратить гибель Земли.

Стартовая площадка?

Летом 88-го переводчик в родном ЮгНИРО (Южный НИИ морского рыбного хозяйства и океанографии) Андрюша Широков сказал: «Все, завтра делаю транспарант и иду на площадь. Иначе мои дети будут жить при крымском Чернобыле!» На Керченском полуострове готовилась к запуску АЭС. Колосс был откровенно на глиняных ногах: дворы в окружающих поселках залиты великолепным цементом, не доложенным в бетон стен атомной станции. А место для фундамента подобрали вообще на разжижающемся грунте — потенциальном плывуне. Народ ждал первой трещины и Большого Взрыва.

Стало стыдно оставлять Андрея на съедение свирепым ментам. Собирать подписи протеста мы поковыляли вдвоем. Вскоре вокруг нас сформировался керченский блок всесоюзной ассоциации «Экология и мир». Со слезами умиления вспоминаю разношерстную горячечную команду, особенно даму с завода, на каждой сходке поднимавшую наш дух новой поэмой против душителей природы и демократии. Между тем, горком и обком насмерть, как Иван Земнухов и Ульяна Громова, стояли за «решение Партии и Правительства». Собрания наши в открытую посещали гебешники. Мы держали себя в руках, морду им не били, лишь издевались вербально. Провели в горсовет и облсовет несколько своих кандидатов и таки закрыли атомную совместно с сообщниками из Симферополя и других неблагонадежных уголков Крыма. Депутатское наше лобби оказалось большей или меньшей степени скромности (вялости?), но один из них развился в гендиректора издательского дома «Боспор» и стремительно забыл об общем легендарном прошлом — бог Меркурий ему судья. Но не забыли наши оппоненты!

А дело было так. В конце 90-го года мне срочно понадобилась приличная сумма в долларах для участия в экспедиции с особо экзотическим маршрутом (Египет — Намибия — ЮАР — Мадагаскар — Ява — Сейшелы — Гвинея — Канары), финансировавшейся в складчину. Рассчитывая на новую историческую ситуацию, без малейших колебаний я двинулся в недавний стан врага. И не ошибся.

Вице-мэром был тогда Василий Криворотько, еще годом раньше державший горестные речи о «разнузданных письмах против руководящей линии». Слуга народа — тоже без малейших колебаний — пообещал мне поддержку рекомендательными письмами и звонками хоть в ЦК. (Василий Иванович врубался насчет шизы по тропикам: сам скоро умотал в Индию представителем какой-то фирмы.) Прощаясь, уже на пороге он задал мне сакраментальный вопрос, преисполнивший меня уважением к себе: «А все-таки, скажите, какие силы стоят за Вами в городе?» Подумать только, они были уверены, что за нами стоит кто-то или что-то, кроме задетого самолюбия и дурной привычки выдавливать из себя раба! Я еле удержался, чтобы не разочаровать его ответом: «Как какие? Андрюша Широков...»

Звонки к предпринимателям, прежде всего директору корпорации «Воля» (бывший Керченский тарный завод) Владимиру Непорожнему и главе Балтийского морского пароходства Виктору Харченко, возымели действие. Искреннее спасибо всем вам еще раз, господа-товарищи! Я ушел в экспедицию в качестве художника-натуралиста, как бы в творческую командировку от города, и полгода интенсивно шлифовал свою технику на образцах островных и африканских животных и растений. Итогом стали собранная для музея ЮгНИРО ботаническая (впервые в истории института, чем особенно горжусь) коллекция, ряд популярных докладов и, главное, нескольких выставок натуралистической графики в городах Крыма, Днепропетровске, Киеве и Москве. Большинство работ сохранилось по сию пору и частично представлено в Сети по адресу: www.madagascar.liter.net.

«Культурологически наиболее обусловленная стартовая площадка для путешествия духа», — сказал про Керчь автор идеи Боспорского форума Изяслав Гершмановских. Да, Керчь послужила трамплином для меня и для многих ныне таких же, в сущности, беженцев, удачливых беженцев, но она же и посадочная площадка — для самых сильных, кому хватит духа вернуться и восстанавливать из руин целостную жизнь! Ты ждешь ли меня еще, веришь ли еще, Керчь?.. Не знаю, хватит ли мне когда-нибудь силы духа.

Керченская топография

Звездой залетевший на керченский рынок Василий Аксенов. Фото А.Канищева
Все-таки нужно как-нибудь сконцентрироваться и написать галерею керченских литературных пейзажей, разложить культурный ландшафт на главные составляющие или культовые места. Что за пункты входят в парадный список, заранее понятно: городской бродвей — улица Ленина, «Лента» на молодежном сленге, до революции ул. Дворянская (новый мэр, заботясь об имидже города, чистит его до блеска: Ленту превратил в копию Старого Арбата с фонарями и шопами, снес опостылевшие развалины по берегам улицы — а мне почему-то жалко); «Комариная плешь» на Тузле; сама Тузла; «Борзовка», «площадка» (окраинный пустырь перед дурдомом недалеко от горпляжа); Митридатская лестница, ряд раскопок, облюбованных горожанами для пикников: Пантикапей, Мирмекий, Тиритака... Но вспоминается мне, например, и уютная неприметная лагуна за тарным заводом, в керченском пригороде Цементная Слободка, где загорали однажды вчетвером «диким пляжем» мы с супругой, Вероника Боде и Мария Максимова, изысканнейшая из живущих сегодня русских поэтов.

Топонимика Керчи — огромная тема. Ни один город планеты не имел за свою жизнь столько названий: Пантикапей, Боспор, Карх, Корчев, Воспоро, Черкио, Воспро и т.д. Удивляться нечему: Керчь — один из старейших городов Земли. Нынешнее имя склоняется по-разному — «в Керчи» либо «в Керчи». Я вижу здесь выбор между низким стилем и высоким: смотря с чем ставишь в один ряд это имя — с «печью» или с «речью». Вслед за Маяковским («а там, под вывеской, где селедки из Керчи...») предпочитаю второй вариант, хотя в жизни он, натурально, встречается реже. Топонимы в городе в основном советские: старые русские и татарские названия во многих случаях так и не были возвращены. Но все же гора Митридат опутана очаровательной антикварной сетью: улицы Митридатская, Эспланадная (в произношении горожан, разумеется, «Эксплуанадная»), Первый, Второй Босфорский переулки... На волне гласности в конце восьмидесятых я решил было под шумок добиться переименования улицы Ворошилова, на которой жил, в улицу Максимилиана Волошина: и близко по звучанию, и ассоциации не с подлостью и кровью, а со всеми лучшими человеческими проявлениями... Но согласился с возражениями муниципалитета: улица молодая, не переименованная, нехорошее имя у нее с рождения, а вон в Италии до сих пор есть площади Муссолини.

Протекающая через центр речка Мелек-Чесме («ангельский родник») после депортации крымских татар была переименована в речку Приморскую. Образцовый кретинизм типа «площадь Привокзальная», «улица Городская», «Межквартальный переулок»... Удачно она зашифрована в рассказах Маковецкого: речка Пантикапейка. (У Василия Яковлевича, кстати, есть замечательный неизданный сборник про природу Керченского полуострова; надеюсь, когда-нибудь он таки выйдет в свет.) На 2-м Форуме писатель сделал краеведческий доклад «Митридатские улочки». Один из анекдотов, оставшихся в литературных кругах, таков: к концу доклада, вылившегося в суровую критику предыдущего Форума, задремавший было поэт Иван Жданов вдруг в тревоге подпрыгнул: «А где же кочки-то?» Сидевший рядом поэт Тимур Кибиров строго его поправил: «Не кочки, Ваня! — не кочки, а улочки!»

Я назвал Керчь городом необыкновенным и магнетическим. Подразумеваю не только моменты пережитой здесь любви или любвей, редкостные приключенческие сюжеты, а скорее ту мощную ностальгию, которой заражает этот край, когда хоть немного его узнаешь, а потом покинешь. Мне, человеку, объездившему если не весь мир, то полмира точно, от Сахары до Антарктиды и от Джакарты до Санта-Круса, Керчь подарила многие из самых удивительных воспоминаний в жизни. Оставлю читателю самому если не припоминать, то воображать мистические чувства, которые испытываешь, скажем, при непроизвольной медитации на объекты северо-причерноморской археологии. Опишу согревающий память случай общения с керченской — высокопарное словосочетание, но иначе это назвать невозможно — землей.

Однажды мы маленькой компанией шли на закате через холмистую степь к северному побережью Керченского полуострова, к заливу Мама Русская. Простор был теплым и ласковым, о дневном зное как бы не помнилось, море еще не показалось вдалеке. И мною постепенно овладело мистическое — нет, не чувство, а ощущение, физиологическое ощущение единства с геологическим пространством вокруг. Во мне все отчетливее звучал некий древний голос, зов — не зов, какая-то длинная, ВЕЧНАЯ монотонная фраза не из слов, может быть, из биотоков. Говорили эти холмы и камни, но они не видели ни меня, ни проходивших здесь в течение тысяч лет кочевников и воинов, чьи движущиеся тени были такими же призрачными и случайными в гаснущем вечернем свете, как и я. Стоический монолог адресовался ни к кому, как вой ветра, как шорох радиопомех, как песня-мычание человека, закопанного по шею в песках. Я приотстал от друзей, оглушенный и опьяненный этим немым гулом, я испытывал нечто вроде сладостного ужаса, но сердце билось, как никогда, мерно и тихо. Когда мы вышли на побережье, голос оборвался — возможно, заглушенный внешним звуковым взыванием моря... Это чувство повторилось еще однажды, прошлым летом, уже на юге Керченского полуострова, тоже среди холмов и скал побережья и тоже на закате. Между этими двумя крайними точками ровно сорок километров, ровно четыре года — и ровно город Керчь.

...Я никогда не писал обо всем этом, во всяком случае, в своих стихах. Но я счастлив, что помимо меня Керчь и керченский полуостров своими образами и топонимами снова, как в начале ХХ века, проявляются в русской литературе, как, например, в поэзии Звягинцева и Полякова. Я знаю, не будь на свете одного мечтательного города, не появились бы, возможно, на этот самый свет, например, волшебные строки Максимовой:

...В Цементной Слободке
сойдемся мы вновь
и найдем отшлифованный камень
или косточку персика,
обглоданную хрустящей волною.
Вода поднялась, просыпайся,
железное сердце
(бальные тапочки пахнут
харбинской смолой).
А потом расскажи, где китайский
олень, где бумажное небо, —
Вязнет в бархатном кашле
бесчувственный мальчик-тапер.
Слышу, треснул рассвет и
червивою розой раскрылся,
Серафимом обугленным
падает ночь на ковер.