Русская идея: рубежи обороны

Сергей КАРА-МУРЗА

"Посещение Дмитрием Донским Сергия Радонежского перед походом против татар 1380 г." (фрагмент со стены храма Христа Спасителя)
В новое тысячелетие наш народ вошел в состоянии смуты. Длится она уже целый век. Лишь на короткое время, вследствие прямой угрозы Запада, а потом большой войны в середине века, народ соединился в одну семью. Однако пришлось каленым железом выжечь инакомыслие — инстинкт заставил пойти на это. Нам льстят, когда называют то время «казарменным социализмом» — это был «социализм окопный»! Но когда в тебя стреляют из всех калибров, окоп — не худшее место. Вокруг чего же соединились мы тогда в нашей земной жизни? В том, вокруг чего объединились, видимо, и была главная идея народа — она и есть русская идея.

Почему же только перед лицом угрозы уничтожения появилась в нас острая потребность соединения? Такая острая, что приняли и жертву коллективизации, и перегрузки невиданной индустриализации, и даже кровь ГУЛАГа. Думаю, здесь — одно из наших важных свойств, часть нашей идеи: это потребность мыслить, быть духовными странниками и землепроходцами. Мы постоянно отрицаем свое состояние, принимаем — хотя бы в мыслях — состояние «другого». Для такого перемещения мы всегда имели пространство. «Россия — избяной обоз». Крестьяне убегали от власти в казаки, а казаки становились государственниками и шли осваивать Сибирь и Америку — и никто не становился «человеком массы».

Мы отказываемся от этого лишь в самые крайние моменты и лишь на краткий исторический миг. Даже когда пришлось русским собраться в тоталитарное общество, это был тоталитаризм военного отряда, а не лагерного барака. Прошла смертельная опасность — и мы снова странники. Понятно, как дорого обходится нам эта роскошь: ничто так не губит благополучие, как всеобщее инакомыслие, эта наша свобода.

Посмотришь, как удобно живет средний европеец и как он по-куриному мыслит, — и порой возникает соблазн: поменять, что ли, радость и мучение непрерывной мысли и сомнений на сытый комфорт?

Сохраним ли мы эту главную русскую волю? Гарантий нет. Уж очень большие силы нас подтачивают и соблазняют — и нужда, и телевидение, и учебники Сороса. Гарантий нет, но надежда есть. Пока что человек держится: Пушкин помогает, а нужда — она ведь не только отупляет, но и просвещает. Да и Церковь православная подставила плечо, такова уж она: вырастила на нашей земле культуру, которая сделала русского человека соборной личностью, а не индивидом, не механическим атомом человечества. Самой Церкви, видно, трудно приходится с таким человеком, но — спасибо ей — не снижает духовного требования, не укорачивает человека.

Вот для меня первая ипостась русской идеи: человек — личность. Поднявшись до соборности, осознав ответственность, ограничив свободу любовью, он создает народ. А значит, не станет человеческой пылью и в то же время не слепится в фашистскую массу индивидов, одетых в одинаковые рубашки («одна рубашка — одно тело»).

Мы не замечаем даже самые великие ценности, когда они привычно нас окружают. Не замечаем мы и того, какое это счастье — дышать воздухом. Так жили мы среди наших людей и не замечали их чудесного свойства: каждый из них был личностью, каждый все время о чем-то думал и что-то переживал. Посмотрите на лица людей в метро. Не боясь окружающих, люди доверчиво уходят в себя, и на лицах их отражаются внутренние переживания. Один горестно нахмурился, другой чему-то улыбнулся. В метро Нью-Йорка все лица похожи на полицейских: все одинаковы, все вежливы и все настороже — будто охраняют хозяина.

Во время перестройки многим из нас устроили поездки на Запад. Организовали умело. Социологи знают, что при выезде за границу возникает эффект «медового месяца»: все кажется прекрасным, глаз не замечает ничего дурного. Длится это недолго, пелена спадает, за изобилием сосисок, витрин и автомобилей начинаешь видеть реальную жизнь — и тебя охватывает неведомая в России тоска. Ощущение изнурительной суеты, которая бессмысленна и в то же время необходима. Это — конкуренция, «война всех против всех».

В 1989-90 гг. я был в Испании, работал в университете. Тогда тема России была в моде, и у меня как-то взяли большое интервью для журнала. Под конец спросили, не хотел бы я остаться жить в Испании. Я люблю Испанию, но признался: нет, не хотел бы. Как так, почему же? Я подумал и ответил попроще, чтобы было понятно: «Качество жизни здесь низкое». Еще больше удивились и даже заинтересовались. Как объяснить, не обижая хозяев? Говорю: «Я привык, чтобы ребенок на улице называл меня дядя, а не господин». Не поверили: какая, мол, разница?! Пришлось сказать вещь более резкую: «Выхожу из дома, а в закутке около подъезда на улице старик ночует — и это зимой. Вот от этого качество моей жизни здесь и низкое». Мне говорят: «Ладно, оставим. Мы не сможем это объяснить читателю».

Сейчас я и сам вижу, что ничего им не объяснил — ведь и у моего московского дома теперь стоит нищий старик. 10 лет назад я такого не предполагал. Сейчас очевидно, что нас затягивают в ту же яму, хотя не затянули еще. Я чувствую, что при виде нищего старика в московском метро у людей сжимаются сердца. Одни подадут милостыню, другие отведут глаза, третьи придумают какое-то злое оправдание — но все войдут с этим стариком в душевный контакт, все чувствуют, что качество их жизни низкое. Стариков, ночующих на улицах Рима или Чикаго, просто никто не замечает, как привычную часть пейзажа. Участь отверженных, если они не бунтуют, никак не касается жизни благополучных. Потому такое возмущение вызвали в Париже подростки, которые облили спящего нищего бензином и подожгли: они заставили общество вслух заговорить о вещах, которых никто не должен замечать.

«Архитекторы перестройки», создавая «миф Запада», окунали наших людей в иностранную жизнь лишь на время «медового месяца», на одну-две недели. И многие в этот миф поверили (вспомните, какую чушь писали в те годы о России почти все газеты и журналы). Сейчас многие хлебнули Запада уже по-настоящему и начинают трезветь. Как в начале века. И начинают понимать то, что скрывали и скрывают от нас перестройщики и реформаторы: главный смысл их дела — чтобы перестала наша земля и наша культура с детства растить человека как личность. И тогда устранена будет из человечества русская идея, к которой так тянутся люди, пока их не оболванят.

Угрозы для этой идеи, повторяю, сегодня очень велики. Провалилась перестройка — попытка средствами «культуры» разделить нас, отказаться от идеи братства, превратить народ в «гражданское общество». Горбачев и Яковлев — не Лютер и Кальвин: их убогая и пошлая реформация провалилась. За дело взялись громилы — ломающие наш стержень голодом, потрясениями, привычным видом страданий и крови. Одновременно подтачивают и те неброские вещи, которые хранят и передают детям смыслы нашей сущности — школу, литературу, песни. Сохранить все это, когда разрушители овладели силой государства, очень непросто. В такие моменты высвечивается вторая ипостась русской идеи, охранительная для первой, главной.

Д.И.Менделеев так сказал об этой служебной, но вечной задаче России: «Уцелеть и продолжить свой независимый рост». Он сказал это как раз в тот момент, когда в Россию вторгался иностранный капитал, который, овладев банками, уже переваривал промышленность. Что же значит «уцелеть»? Думаю, это значит сохранить тот минимум земли и ту минимальную степень закрытости нашей культуры, тот «остров», на котором бы воспроизводилась именно Россия. Земля и культура у нас тесно связаны: мы созданы нашим пространством. В отрыве от земли русские долго свой тип не сохраняют, это показали все волны эмиграции. Растворяет нас именно открытость, всечеловечность — не станем мы ни евреями, ни цыганами, ни англичанами. У всех у них непроницаемая защитная скорлупа. Сегодня нам важно понять, где тот рубеж, за который отступать нельзя, за которым начнется необратимое изменение типа нашей культуры.

Менделеев переводил высокую цель на язык обычных земных дел, говорил о промышленности и торговле. Он понимал, что в ХХ веке время сжалось, и опасность «не уцелеть» может возникнуть очень быстро. Монгольское иго можно было терпеть три века, понемногу накапливая силы, а сегодня, стоит утратить контроль над своей промышленностью на пару поколений — и мы на крючке, с которого не сорвешься. Конечно, многие это понимают: пассивное сопротивление растаскиванию России нарастает.

Вопрос сегодня в том, когда «пересекутся» противодействующие процессы. Успеют ли русские люди в своем осмыслении жизни обрести политическую волю до того, как продажные временщики доведут разрушение нашего народного хозяйства до критической точки. Ведь мы до сих пор не знали цепей экономического рабства. Бывало, мы жили впроголодь, но на своей земле — а это совсем другое дело. Пока у России остался костяк народного хозяйства — земля и недра, дороги и энергетика, — все поправимо, если люди соберутся с мыслями и начнут говорить друг с другом на простом и понятном языке. Сейчас нам голову забили всякой чушью, за которой не видна суть. Демократия! Рынок! Конкурентоспособность! Глобализация! Как только люди сдерут с глаз всю эту липкую паутину, они сразу поймут, почему в нашей холодной стране нельзя приватизировать землю и Газпром, почему нельзя отрывать городские теплосети от заводской котельной. А если все поймут, то любыми способами не допустят — никакие боровые и немцовы в парламенты не попадут. Но если опоздаем...

С культурой дело сложнее — утрату хозяйства почти каждый ощущает на своей шкуре и очень быстро. Но мы можем проглядеть другую опасность — тайное искоренение русской школы. Она нас держала как народ, не давала разделяться на индивидов и на классы. Ведь городская жизнь изолирует человека, лишает его общинного духа деревенской жизни и труда. Как же мы до сих пор и в облике промышленного городского общества оставались русским народом? Многое значил, конечно, тип трудовых коллективов наших фабрик и заводов — «община в промышленности». Но сам он задавался культурой, а она вкладывалась в умы и души семьей и школой.

Сегодня с одинаковым усердием разрушают условия сохранения и развития русской идеи — хозяйство как материальную базу для жизни народа и школу как постоянно действующую матрицу, на которой народ воспроизводится в каждом новом поколении.

От чуткости, ума и воли «тех, кто любит Россию», зависит, удержим ли мы оба фронта, пока вновь соберется с мыслями и силами народ... Должны удержать, даже если какие-то стороны русской идеи мы понимаем по-разному. Возможно, мы вообще никогда ее в словах и не выразим. Одно ясно: эта идея жива, пока жив ее носитель — русский народ.

«ОК», №15, 2000 г.