В зеркале простых житейских историй:
язык мой — враг мой?

Эдуард ГЕВОНДЯН

Смерть — это не всегда одномоментное, трагически контрастное («свет — тьма») событие. Смерть изощренна и многообразна. Она может неспешно, незаметно и неотвратимо одерживать маленькие победы, одну за другой, пока не наступит тот «час Х», когда она окончательно обнажит свою торжествующую ухмылку. Так, стоя умирают деревья, еще, казалось бы, крепкие и такие благополучные на вид. Обманчивой красотой еще завораживает заторфовывающееся и, увы, уже обреченное озеро. Так же, незаметно и постепенно, умирают языки. Известна и схема их вымирания. Постепенно «центр пользования» языком смещается к старшей возрастной группе. И еще дети дошкольного возраста (они общаются с дедушками и бабушками) пользуются языком. Но уйдут из жизни старшие, пойдут в иноязычные школы дети — и с каждым днем будет оставаться все меньше и меньше носителей языка.

Потом, конечно, можно проводить анализ, делающий честь аналитику своей не-обычной глубиной и многосторонностью. Но языку это уже не поможет. Впрочем, если говорить о вине, то зачастую не только конкретного виновного найти трудно — нелегко даже само понятие вины сформулировать: расплывается оно... Вина в чем? Перед кем? Где та универсальная мера, которая позволяет всю многообразную, непослушную, упрямо упирающуюся, не поддающуюся жизнь причесать одной-единственной плоской гребенкой и громогласно обличить: вот он — виновник! Мать, которая, желая жизненного успеха своему ребенку, отдает его в иноязычную школу, — она виновна? Предательница национальных устоев? Или виноваты те, кто поставил мать перед таким выбором? Или же все дело в том, что «дубовый листок оторвался от ветки родимой», и нам надлежит разобраться, как и почему это произошло. Если мы вконец запутаемся, то скажем, что виновата жизнь, которая все так закрутила. А что взять с жизни?.. Перед кем она, жизнь, станет отчитываться?..

В одном из северных районов Азербайджана находилось армянское селение К. Каких-либо других армянских сел поблизости не было. Ближе других к нему располагалось село, жители которого говорили на татском (вариант персидского языка). Чуть подальше начинались села азербайджанские.

Село К. было крепким, с красивой армянской церковью, с работящим людом. Селяне неплохо говорили на четырех языках — армянском, татском, азербайджанском и русском. Между жителями соседних сел сложились вполне добрые отношения. Будучи как-то в армянском селе, я стал свидетелем прихода гостя из татского села. Через несколько минут на столе были уже яства и большая бутыль тутовой водки двойного перегона. (Знатоки знают: обжигающая тутовка доходит до самого нутра и после первых же рюмок на многое в жизни смотришь иначе.) Зазвучали тосты, вспомнились разные смешные случаи... Даже при всей грустной правде сегодняшнего разделенного мира в глубине души мы, конечно, понимаем, что у крестьян — абхазских, грузинских, татских, азербайджанских или армянских — много общего. И заботы у них схожие: достроить дом, женить сына, подзаработать денег, которых крестьянам редко когда хватает...

После Отечественной войны возникли у сельчан трудности с образованием. Обучение в деревенской школе велось на родном языке. Надо сказать, что говорили в этом селе на одном из тех диалектов армянского языка, который вызывает у ереванцев не просто снисходительную улыбку, но откровенный жизнерадостный смех. В школе дети изучали литературный язык, но всем известна неистребимая живучесть диалектов: они во все времена легко вытесняют литературную речь. Так и получалось: на уроке — литературный, на перемене — уже диалект, а за стенами школы — и говорить нечего. Одним словом, конкурировать с армянами «метрополии» и получить высшее образование в Армении для жителей этого села стало проблемой.

Не могли сельские дети конкурировать и с выпускниками сильных русскоязычных школ Баку. В гражданскую войну (и в целом после революции) немало хорошо образованных русских искало (и нашло) спасение на южных окраинах государства российского. Уровень среднего образования на русском языке в Баку был весьма высок, как высок был и конкурс в русском секторе бакинских институтов.

И вот группа жителей армянского села выступила с предложением, вызвавшим бурные, ожесточенные споры: необходимо перейти на обучение на азербайджанском языке — тогда откроется путь в азербайджанский сектор вузов, где конкурс существенно ниже, чем в русском секторе. «Наши дети смогут наконец получить высшее образование, а это главное», — говорили сторонники предложения. «Вы предаете свою нацию», — возражали им противники. В конце концов, сторонники «азербайджанизации», убедив многих колеблющихся, составили письмо в районный центр с просьбой перевести образование в селе на азербайджанский язык.

В районном отделе народного образования к просьбе армянского села отнеслись с осторожностью, предложив «нейтральный» вариант — перевести обучение на русский. Но сельчане отвергли это предложение. К ним приезжал даже приглашенный властями представитель из Армении. Крестьяне стояли на своем — и дети их стали учиться на азербайджанском языке.

Жители села имели неплохие связи с Россией: проходили военную службу в разных частях огромной страны и быстро схватывали пеструю картину «большого мира». Неплохой уровень внешнего общения неизбежно сказывался и на общем культурном уровне людей. Очень быстро местная молодежь освоила дорогу в вузы и техникумы с обучением на азербайджанском языке. Цель была достигнута: дети стали получать высшее и среднее специальное образование. Но вскоре основными жителями села стали пожилые люди: получившие дипломы уже не возвращались домой, оседая в разных городах Азербайджана. Не так далеко, к примеру, располагался промышленный Сумгаит, где к моменту известных событий проживала добрая сотня армян, так или иначе связанных с нашим селом.

И здесь я скажу, что существует главная, глубинная логика жизни. Высшее образование было лишь промежуточной «станцией». А глубинная логика заключалась в том, что выбор азербайджанского языка напрямую привел армян к конечной станции — погромному Сумгаиту. Армяне из села, осевшие в этом городе, были включены в азербайджанскую среду, имели немало друзей среди азербайджанцев. Они-то и предупредили: через два дня начнутся погромы...

Важно не просто слышать. Важно услышать и поверить. Глухие слухи в Сумгаите ходили, но многие армяне не поверили и поплатились. Что касается выходцев из села, то, по-видимому, им говорили такие люди и приводили такие доводы, что сомнений не оставалось. За два дня до погромов все бывшие сельчане уехали. Все, кроме одного: по какой-то причине он задержался, но помог случай и ему все же удалось уйти от погони.

Не пришлось выходцам из армянского села долго пользоваться так хорошо освоенным азербайджанским языком. После тотальных погромов все, конечно, уехали: кто в Армению, большинство — в Россию. Благо, русским они тоже неплохо владели...

Армянский вестник.
1999, №1-2